Судя по прочитанным гранкам этой книги, слепота выглядит в ней жалобнее, чем в моей жизни. Конечно, слепота – это заточение, но это еще и свобода, благоприятствующее выдумкам одиночество, ключ и алгебра.

X. Л. Б.

Буэнос-Айрес, июнь 1975 г.

Я

Невидимого сердца содроганье,

 Кровь, что кружит дорогою своей,

 Сон, этот переменчивый Протей,

 Прослойки, спайки, жилы, кости, ткани —

 Все это я. Но я же ко всему

 Еще и память сабель при Хунине

 И золотого солнца над пустыней,

 Которое уходит в прах и тьму.

 Я – тот, кто видит шхуны у причала;

 Я – считанные книги и цвета

 Гравюр, почти поблекших за лета;

 Я – зависть к тем, кого давно не стало.

 Как странно быть сидящим в уголке,

 Прилаживая вновь строку к строке.

Космогония

Ни хаоса, ни мрака. Ибо мрак

 нуждается в глазах, равно как звуку

 и тишине всегда потребно ухо,

 а зеркалу – в нем отраженный знак.

 Ни космоса, ни времени. Ни бога,

 что запустить из тишины бы мог

 ночь первую, и – скатертью дорога —

 безбрежный, вечный времени поток.

 Еще не начала свое теченье

 река, чьи воды мутит Гераклит,

 что из веков к грядущему бежит,

 что от забвения бежит к забвенью.

 Страдание первично. Скорбный глас.

 А после – вся история. Сейчас.

Сон

Когда полночные часы пробьют

 великий час,

 я отправлюсь дальше, чем загребные Улисса, —

 в область сна, недоступную

 человеческой памяти.

 Из этих необъятных глубин я спасу остатки

 того, что не сумел понять:

 простейшие травы,

 разных животных,

 разговоры с покойниками,

 лица, которые на самом деле суть маски,

 слова древнейших языков

 и порой ни с чем не сравнимый ужас

 перед тем, кто дарует нам день.

 Я стану всем или никем. Я стану другим;

 и самого себя не узнавая, стану тем, кто увидел

 этот другой сон, мою жизнь. И ее осужу

 с улыбкой смиренной.

Броунинг решает быть поэтом

В краснокирпичном лондонском лабиринте

 я вдруг понимаю, что выбрал

 самое странное из человечьих ремесел

 (впрочем, какое из них не странно, на свой манер?).

 Словно алхимик,

 ищущий в беглой ртути

 философский камень,

 я призван вернуть избитым словам —

 этим игральным костям, гадальным монеткам —

 чудесную силу времен,

 когда Тор был богом и дрожью,

 громом и заклинаньем.

 На расхожем наречье дня

 мне предстоит в свой срок рассказать о вечном;

 заслужить почетную участь —

 быть хоть отзвуком байроновской лиры.

 Горстка праха, я должен стать нерушимым.

 Если женщина примет мою любовь —

 мои строки дойдут до десятого неба;

 если она отвергнет мою любовь,

 я обращу свое горе в песню,

 горную реку, звенящую сквозь века.