Моя участь – самозабвенье:

 быть мелькнувшим в толпе и тут же стертым лицом,

 Иудой, которому Богом

 ниспослан удел предателя,

 Калибаном в болотной жиже,

 наемным солдатом, встречающим свой конец

 без трепета и надежды.

 Поликратом, сжимающим в страхе

 возвращенный пучиной перстень,

 затаившим ненависть другом.

 Восток мне пошлет соловья, Рим – свой короткий меч.

 Маски, смерти и воскрешенья

 тысячекратно соткут и распустят мою судьбу,

 и, быть может, однажды я стану Робертом Броунингом.

Утварь

Ставишь лестницу – и наверх. Не хватает одной ступеньки.

 Что найдется на чердаке,

 Кроме старого хлама?

 Пахнет плесенью.

 В слуховое оконце втекает вечер.

 Задеваешь плоскую кровлю. Пол прохудился.

 Боязно сделать шаг.

 Половинка ножниц.

 Брошенные инструменты.

 Кресло-каталка кого-то из мертвых.

 Подставка лампы.

 Драный парагвайский гамак с кистями.

 Сбруя, бумаги.

 Гравюра со штабом Апарисио Саравии.

 Старый утюг с углями.

 Остановившиеся часы, отломанный маятник рядом.

 Пустая пожухлая рама.

 Картонная шахматная доска, изувеченные фигурки.

 Жаровня с двумя рукоятками.

 Тюк из кожи.

 Отсыревшая «Книга мучеников» Фокса со странным готическим шрифтом.

 Фото с изображеньем уже любого на свете.

 Истертая шкура, когда-то бывшая тигром.

 Ключ от потерянной двери.

 Что найдется на чердаке,

 Кроме старого хлама?

 Эти мои слова – монумент забвенью, трудам забвенья.

 Прочностью он уступает бронзе и этим роднится с ними.

Пантера

Ей вновь шагать своей стезей короткой,

 Своей (о чем не ведает она)

 Судьбою, что предопределена

 Жемчужине за крепкою решеткой.

 Несчетны те, кто побыл и исчез.

 Но не исчезнет и не повторится

 Пантера, вновь чертящая в темнице

 Отрезок, что бессмертный Ахиллес

 Когда-то прочертил во сне Зенона.

 Холма и луга не увидеть ей

 И в свежину дрожащую когтей

 Не погрузить, вовек неутоленной.

 Что многоликость мира! Не сойти

 Ни одному со своего пути.

Бизон

Могучий, сгорбленный, непостижимый,

 по цвету – уголь, смешанный с золою,

 с опущенной огромною башкою

 он бродит по степи, неутомимый.

 В нем дремлют ярость и свирепость мира,

 его не приневолишь жить в загоне,

 и Дикий Запад виден мне в бизоне,

 и древняя пещера Альтамира.

 А память историческая… это

 не для него. И времени теченье… —

 узнав сие, застыл бы он в смятенье.

 Он знает только: есть зима и лето.

 Вневременной, бессчетный, нулевой,

 и первый, и последний, он – живой.

Самоубийца

На небе ночном не останется звезд.

 Не останется ночи.

 Я умру, а со мною – сумма

 невыносимой вселенной.

 Я сотру пирамиды, монеты,

 континенты и лица.

 Сотру нагромождение прошлого.