С годами мне были даны

 Другие прекраснейшие цвета,

 А теперь мне остались:

 Свет неясный, безысходная тьма

 И золото, виденное в начале жизни.

 О закаты, о тигры, о сиянье

 Мифов и эпоса,

 О драгоценное злато твоих волос,

 Которого жаждали руки мои!

 Ист-Лансинг, 1972

Примечания

Тамерлан

Мой несчастный Тамерлан, вероятно, прочел в конце XIX века трагедию Кристофера Марло и какой-нибудь учебник по истории.

Танки

Мне захотелось приспособить к нашей просодии японскую строфу, состоящую из пяти стихов: пятисложника, семисложника, еще одного пятисложника и двух семисложников. Кто знает, как прозвучат мои упражнения на слух восточного читателя? Оригинальная танка также лишена рифмы.

Золото тигров

О кольце девяти ночей любознательный читатель может прочесть в главе 49 «Младшей Эдды». Имя кольца было Драупнир.

Сокровенная роза

 (1975)

Предисловие

Учение романтиков о вдохновляющей поэтов Музе исповедовали классики; учение классиков о стихотворении как результате интеллектуального расчета провозгласил в 1846 году романтик Эдгар По. Факт парадоксальный. Если не брать одиночные случаи вдохновения во сне – сон пастуха, который передает Беда, знаменитый сон Кольриджа – очевидно, что оба учения по-своему правы, только относятся они к разным стадиям процесса. (Под Музой мы разумеем то, что евреи и Мильтон называли Духом, а наша унылая мифология именует Подсознанием.) Со мной все происходит более или менее одинаково. Сначала я различаю некий призрак, что-то вроде острова вдалеке, который превратится потом в рассказ или стихотворение. Таковы начало и конец, но середина от меня скрыта. Если соблаговолят звезды или случай, она постепенно проступит. Но возвращаться к исходной точке в полной темноте придется не раз. Я стараюсь вмешиваться в ход происходящего как можно меньше. Не хочу, чтобы его искажали мои взгляды, которые, в конце концов, мало что значат. Представления об искусстве идей упрощают дело, поскольку никому не известно, что у него получится. Автор – допустим, Киплинг – может придумать сказку, но ему не под силу проникнуть в ее мораль. Его долг – быть верным собственному воображению, а не быстротечным обстоятельствам так называемой «реальности».

Литература начинается со стихов и может лишь через несколько столетий дорасти до прозы. Четыреста лет у англосаксов была, как правило, замечательная поэзия и почти зачаточная проза. В начале слово было магическим символом, лишь позднее его измельчило время. Дело поэта – хотя бы частично вернуть словам их первородную, темную силу. Поэтому у любой строки две задачи: в точности передать случившееся и физически взволновать нас, как волнует близость моря. И как это делает Вергилий:

Tendebanque manus ripae ulterioris amore[27], —

или Мередит:

Not till the fire is dying in the grate

Look we for any kinship with the stars[28], —

либо вот этот александрийский стих Лугонеса, где испанский как будто хочет вернуться в латынь:

Бесчисленным итогом своих невзгод и дней.

Такие стихи за годом год продолжают изменчивый путь в глубинах читательской памяти.

После многих – слишком многих – лет занятий словесностью я так и не обзавелся эстетическим кредо. Да и стоит ли добавлять к естественным рамкам, которые нам предписывает обиход, рамки той или иной теории? Теории, равно как политические и религиозные убеждения, для писателя всего лишь стимул. У каждого они свои. Уитмен с полной правотой отказался от рифмы, для Гюго подобный отказ был бы безумием.

Судя по прочитанным гранкам этой книги, слепота выглядит в ней жалобнее, чем в моей жизни.