– Андрей Петрович, упеките меня в карцер на неделю, на месяц, только простите.

– И упеку! – Бобров взял стакан с водой, отпил немного, вздохнул, допил стакан до дна и почти успокоился. – Нет, ты скажи: за что? Я только желаю знать, за что ты меня, разбойник, осрамил!

– Простите, Андрей Петрович. Я же не хотел вас обидеть. Это же комическая поэма – бурлеск. Все бурлески так пишутся, нарочно, чтобы смешно было…

– Не над всем смеяться можно… Ни я, ни Кулаков, царствие ему небесное, не заслужили того, чтобы над нами смеялись… Повар он был замечательный. Какой горох при нем был! А картофель! Унес в могилу секрет. Сколько ни старались наши повара, а не могут по настоящему стереть картофель, чтобы с ложки не тек, а сползал… Нет, не могут!.. Ты садись на стульчик, в ногах правды нет, – кивнул он Рылееву. – Садись.

Рылеев сел.

– А какой человек хороший был Кулаков, – продолжал Бобров. – Честности удивительной… О вас заботился… Заболел, говорю ему: «Иди, Васильич, ложись, отдохни», а он мне: «Обед надо довести… Как же без обеда…» Так и не пошел… Так у плиты и помер… Разве над этим можно смеяться?

– Нельзя.

– На́ вот твое сочинение. – Бобров брезгливо кинул Рылееву листки с «Кулакиадой» и плюхнулся обратно на диван.

Рылеев взял поэму и тут же порвал ее.

Бобров смотрел на него уже одобрительно.

– Ну, ладно, ладно. Иди сюда, садись рядом. Я всегда знал, что ты хороший кадет. – Он всхлипнул еще раз и обнял Рылеева. – Вот что я тебе скажу, Рылеев, и, придет время, припомнишь мои слова. Сам скажешь: «Правду говорил старый Бобёр». Вот что я тебе скажу, Рылеев, брось ты эти глупости, стишки всякие. Литература – это вещь дрянная, и занятия ею никого к счастью не приводят.

8

В двенадцатом году ожидали досрочного выпуска, думая только об одном – как бы скорее попасть в действующую армию, в бой, а обо всем остальном как то не думалось.

Теперь же выпуски подходили в свой срок, и заранее было известно, когда будут какие экзамены, когда последует приказ о присвоении офицерского звания, когда будет представление во дворце, и все приобрело более спокойный и трезвый облик.

Теперь уже приходилось задумываться и о прозаической стороне офицерской службы: о приобретении обмундирования, обзаведении нужной для будущей жизни посудой и тому подобными вещами.

Выходившего в полк кадета снабжали мундиром от казны. Но давали лишь один комплект, так что один и тот же мундир приходилось носить повсюду – и в пир, и в мир, поэтому он довольно быстро обтрепывался, да и материя, из которой он шился, бывала далеко не лучшего качества.

Белья тоже выдавали один комплект. Поэтому белье да и многие другие мелочи приходилось покупать.

Кому же не на что было все это купить, тех выручал Бобров. Он все свое жалованье тратил на выходное приданое для бедняков: три перемены белья, две серебряные столовые ложки и четыре чайные.

– Когда товарищ зайдет, чтобы было у тебя чем дать щей хлебнуть, – приговаривал он, – а к чаю могут зайти двое и трое, так вот, чтобы было чем…

Приданое от Боброва принимали без обиды, потому что знали – от чистого сердца дает.

Кто мог, обмундировывались целиком за свой счет. Но обмундирование стоило дорого, и счастливцев, щеголявших в ладно пригнанных мундирах и тонких, но теплых шинелях, приходилось на выпуск один два человека.

Кадет выпускали в разные роды войск: и в пехоту, и в кавалерию, и в артиллерию, и в инженерные войска, рассудив, куда кто более достоин и к чему проявляет склонность.

За год, за два до выпуска кадеты уже выбирали, куда они пойдут, и в соответствии с этим учились, потому что назначение зависело от успехов в тех или иных науках.