Когда тело было полностью обнажено, Громов приступил к детальному осмотру.

Мастер наблюдал за ним, и в глубине его сознания шевельнулось невольное уважение, смешанное с опаской. Громов был не просто внимателен. Он был педантичен до абсурда. Он осматривал каждый сантиметр кожи, приподнимал руки, проверял подмышечные впадины, прощупывал каждый сустав.

«Что он ищет? — думал Мастер, наблюдая, как Виктор вглядывается в едва заметную царапину на бедре покойного. — Это профессионализм? Или паранойя?»

Граф вел себя так, словно ожидал подвоха от каждого волоска на теле мертвеца. Он не доверял очевидному. Разбитая голова кричала: «Я причина смерти!», но Громов словно нарочно игнорировал этот вопиющий факт, уделяя внимание мелочам.

— Ногти, — коротко бросил Виктор, поднимая кисть покойного.

— Что? — переспросил Крылов, моргая.

— Осмотрим ногтевые пластины. Там может быть ответ на то, кто он и чем занимался перед смертью.

Они подошли к микроскопу, стоящему на отдельном столике. Громов аккуратно, пинцетом, извлек содержимое из-под ногтей мертвеца и поместил на предметное стекло.

— Александр Борисович, прошу, — он уступил место у окуляра. — Ваш взгляд, возможно, свежее. Что видите?

Мастер склонился над микроскопом. Он подкрутил винт резкости, и мутное пятно превратилось в четкую картину. Черная, вязкая субстанция. Вкрапления песка. Мелкие металлические опилки.

— Хм… — протянул он своим скрипучим, неуверенным голосом. — Грязь… черная. Жирная. Похоже на смазку.

Он выпрямился и посмотрел на Громова, снова натягивая маску простака.

— Возможно, он был механиком, работал на СТО или в гараже, — сказал Александр Борисович.

Громов задумчиво кивнул, сам заглядывая в окуляр.

— Солидол? — уточнил он.

— Вероятно, — подтвердил Мастер. — Или отработанное машинное масло. Смесь мазута с пылью. Очень характерная субстанция.

Виктор выпрямился, стягивая перчатки, чтобы надеть новые.

— Хорошо. Рабочая версия принята. Механик, автослесарь. Это объясняет одежду и состояние рук. Но это не объясняет, почему у него голова всмятку.

Громов вернулся к столу и снова склонился над чудовищной раной. Он включил дополнительную лампу на гибком штативе, направляя яркий луч света прямо в месиво из костей и мозгового вещества.

Мастер встал рядом, стараясь не дышать слишком глубоко из-за тяжелого металлического тошнотворного душка, от которого даже спустя много лет подкатывало в горлу.

— Есть кое-что примечательное, — вдруг сказал Громов, указывая пинцетом на край раны.

— Что именно? — Крылов поправил очки.

— Посмотрите на края кожной раны. И на осаднение вокруг.

Виктор аккуратно отвел лоскут кожи.

— Видите? Края неровные, размозженные. Но осаднение… оно выглядит подсохшим.

— Продолжайте, — поддакнул Мастер, хотя прекрасно знал ответ.

— Осаднение выглядит уже как посмертное, — твердо заявил Громов. — Прижизненная ссадина была бы влажной, темно-красной, с признаками инфильтрации тканей кровью. Здесь же мы видим высыхание. Кровь не пропитала края так, как должна была бы при ударе, от которого сердце еще билось.

Он поднял взгляд на напарника.

— Сердце не качало кровь в момент удара, Александр Борисович. Или остановилось практически мгновенно. Крови много, да, но она, кажется, вытекла пассивно, под действием гравитации, а не под давлением артериального выброса.

Мастер мысленно поаплодировал. Громов был хорош. Чертовски хорош. Он увидел то, что многие пропустили бы, списав на обширность травмы.

— Но этого недостаточно, — нахмурился Мастер, вслух озвучивая сомнения своего альтер-эго.