Я ловко перехватил два бокала.

— За встречу? — предложил я, протягивая один Шае.

— За выживание на этом балу, — поправила она, чокаясь со мной.

Хрустальный звон потонул в шуме музыки. Шампанское было ледяным, колючим и на удивление вкусным.

Я сделал глоток, оглядывая зал. Все шло идеально. Слишком идеально. Красивые люди, красивая музыка, вкусная еда. Никаких скандалов, никаких убийств и вызовов на дуэли.

Именно в такие моменты я обычно начинал нервничать. Жизнь приучила меня: если все слишком хорошо, значит, ты чего-то не заметил.

— Громов! — раздался громкий, раскатистый бас, перекрывший даже звуки оркестра.

Я вздрогнул, едва не расплескав шампанское. Голос доносился откуда-то сбоку, со стороны входа в бальный зал.

— Чтоб мне провалиться! — продолжал реветь невидимый пока собеседник, и в его голосе слышалось искреннее, граничащее с шоком изумление. — Неужели это правда ты⁈

Глава 21

Через толпу, расталкивая фраки и вечерние платья, с грацией бульдозера, прокладывал путь мужчина.

Он был ниже меня примерно на голову, но в ширину мог поспорить с пивным ларьком из моей реальности. Мой шурин Александр, которого я до этого считал эталоном физической мощи, на фоне этого гиганта мой показаться миниатюрным малым. Это была живая скала, обтянутая дорогой тканью. Рыжая, густая борода-лопата, закрывавшая половину груди, придавала ему сходство с былинным богатырем или, на худой конец, с викингом, который по ошибке забрел на светский раут.

Костюм сидел на нем неплохо, но я готов был поспорить, что портной рыдал кровавыми слезами, пытаясь подогнать пиджак под эти плечи, и теперь каждый шов молил о пощаде при любом резком движении.

Я не сразу узнал его. Память Виктора Громова подкинула образ с задержкой, словно вытащила старую, пожелтевшую фотографию из самого дальнего альбома. Школа. Драки на переменах. Первая сигарета за гаражами. Первый глоток вина.

Алексей Добронравов. Лешка.

Человек, с которым прошлый Громов были не разлей вода. Тот самый друг, который исчез из его жизни в тот день, когда отец посадил своего сына на поезд, в ссылку. Резко, без объяснений, без прощальных писем. Просто перестал существовать.

Я не помнил, почему настоящий Громов не пытался с ним связаться. Гордость? Обида? Или просто понимание того, что от прокаженных принято отворачиваться? Скорее всего последнее. И, честно говоря, я бы и сам, будучи на его месте, послал бы такого «друга» ко всем чертям. Предательство молчанием ранит не меньше, чем нож в спину.

Но сейчас, глядя на это сияющее лицо, полное искренней радости, я почувствовал, как старая обида — чужая, но ставшая моей, отступает.

— Лешка? — спросил я, все еще не веря своим глазам. — Лешка Добронравов, ты, что ли?

— А-а-а-а! — громогласно взревел он, заглушая квартет.

И прежде чем я успел среагировать, меня сграбастали в объятия такой силы, что объятия Сашки показались мне нежными материнскими ласками. Ребра жалобно скрипнули, из легких вышибло воздух. Если бы мое плечо было сейчас в швах, они бы тут же разошлись.

— Посмотри на себя, каланча какая, а! — орал он мне прямо в ухо, хлопая по спине ладонью размером с совковую лопату.

Люди вокруг испуганно оборачивались, морщили носы от такого проявления эмоций, но, увидев, кто это, быстро теряли интерес, возвращаясь к своим беседам. Видимо, Добронравов был известен своим темпераментом.

Он наконец отпустил меня, отступил на шаг и, запрокинув голову, уставился мне в глаза.

— Сколько в тебе? — спросил он, оценивающе оглядывая меня с ног до головы.