– У нас большая Галактика. В ней могут обитать миллионы, даже миллиарды разумных рас. Как у них может хватить времени на всех?

– Если они могут оставить свои Т‑машины около – интересно бы знать скольких солнц? – то способны интересоваться и тем, что происходит на планетах.

– Подобно Богу? «Глаз его призрит и воробья».

– Нет, едва ли Иные обладают бесконечным могуществом. Впрочем, мы можем не заметить разницы.

Руэда помрачнел.

– И они не собираются помочь нам в нашем полете?

– Я не слыхал, чтобы они устраивали чудеса ради какого‑нибудь благоденствия, – отвечал Вейзенберг. – Я все пытаюсь и пытался понять, как они относятся к нам, но так и не сумел догадаться. Непонятно уже то, в чем выражается их забота. Но я глубоко убежден в том, что мы им не безразличны, – в том, что Голос не лгал, утверждая, что они любят нас.

Настало время готовить новую еду. Кейтлин вошла в кают‑компанию по пути в галерею и остановилась на месте.

Инопланетянин… бетанин… Фиделио стоял, либо сидел, либо устроился на корточках, либо просто замер перед одним из больших видеоэкранов. Внутренний свет не затмевал небо для глаз Кейтлин, и она видела, как Млечный Путь струится около его головы. Он был один.

– О! – проговорила она. – Добрый день.

Не оглядываясь, инопланетянин отвечал хриплым свистом:

– Buenas dias, senora Mulryen!

Кейтлин перешла на испанский:

– Итак, ты узнал меня, даже не глядя?

– У нашего народа более чуткие уши, чем у людей, – без практики лишь человек, наделенный абсолютным слухом, мог понимать слова Фиделио. Говорил он бегло и грамматически правильно. Просто природа не позаботилась обеспечить его средствами для произнесения подобных звуков. И, словно понимая, что невольно допустил резкость, продолжил:

– Кроме того, каждая личность имеет вполне определенный запах. Эволюция научила вас не замечать его. Но ваше зрение в воздухе куда лучше на длинных расстояниях, чем мое, и я могу лишь беспомощно восхищаться вашим осязанием. – Фиделио повернулся к ней одним текучим движением – свет блеснул на его гладкой шкуре.

Кейтлин сделала несколько шагов по палубе и остановилась перед ним.

– Мне нравится запах твоего тела, – сказала она, – он напоминает мне о моей родине, о том, как я девочкой играла у моря, на берегу, где галька перекатывается от шороха волн… и вместе с тем он другой – словно бы за игрой я вижу в облаках странную сказку… Прости, ты можешь не понять этого.

– Быть может, смогу. У моего народа тоже есть свои мифы и наши видения ярче всего в юности.

Кейтлин положила руку на его перепончатые когтистые лапы, – сами руки его были много ближе к телу, – ощутила их узловатость и с радостью сказала:

– Я не сомневаюсь в этом. Но не знала, что ты уже настолько привык к нам, что знаешь слово «сказка».

– Я работал с разными разумными расами. Опыт помогает мне догадываться о том, что для вас существенно. – Совершенно синие глаза внимательно глядели на нее. – И признаю, я удивлен тому, что ты так хорошо понимаешь меня. Мой акцент кажется слишком трудным всякому, кто не летел на «Эмиссаре».

Кейтлин отодвинулась и пожала плечами:

– Все‑таки я собираю песни на нескольких языках. Большой бурый силуэт шевельнулся, усы дрогнули.

– Значит, ты поешь? Обычные песни, а не те, которые проигрывали для меня люди из экспедиции?

– Разве они никогда не пели?

– Пели немного, но… – Фиделио помедлил. – Я говорил, что у моей расы сравнительно тонкий слух.