|
.. Ежели вон энтот отрожишко, - и сотник махнул против солнца, - не захватим, тогда обойдут нас. Прикажите казакам на коней, чтобы мы его взяли! Пацевич перешагнул через солдата, который упал перед ним и задергался в страшных корчах. - Эк его! - пожалел полковник. - Впрочем, нет: мы дойдем до Баязста и так, оставьте сотни в пешей цепи. Колонна, истекая кровью, медленно отползала к Баязету. Но как ни усиливай шаг, уже не оторваться от насевшей конницы. Отряд редифов, под бунчуком Кази-Магомм, замкнул отряд с фланга, и растерянный Пацевич даже не стал выслушивать доклад Евдокимова. - Отстаньте от меня! - выкрикнул он. - Я-то здесь причем? Обращайтесь к Хвощинскому. - Нет! - настоял юнкер. - Вы должны знать, что теперь мы окружены с трех сторон. Я сейчас пойду, полковник, чтобы умереть, но - помните: эта резня - дело ваших рук!.. Протайте!.. Пули теперь пронзали колонну с трех сторон: с тыла, который, точнее, сделался фронтом, и с флангов. Солдатские шеренги, встав спинами к центру каре, отбивались с ожесточением. Мало того - они должны были еще и двигаться дальше, - Баязет лежал где-то невдалеке, высоты Зангезура уже синели прохладою острых вершин... Но постепенно передовые застрельщики и казаки, под частыми ударами пик и ятаганов, падали мертвыми; выставив штыки, вторые и третьи шеренги заменяли павших, и строй начал ломаться. Колонны теперь обращались в толпу. Шаг людей участился, переходя временами в постыдный бег. Стрельба сделалась беспорядочной. Целились через головы. Курды врывались уже в середину цепи. Многие раненые, просто измученные усталостью и жаждой люди начали отставать. Правда, они еще отбивались, но, расстреляв патроны, иногда сами ложились на землю... Очевидец свидетельствует: "...Обливаясь потом, падали без чувств; иной, завидя подскакивавшего всадника, под влиянием потери сил, вскрикивал только: - Прощайте, братцы!.. - и тут же валился, проколотый турецкой пикой. Курды пользовались тем, что ближайшая к ним цепь сама собой формировалась из отсталых и слабо раненных, а потому и врывались в нее, безнаказанно рубя ослабевших, но не сдающихся солдат". Критический момент наступил. Толпа, даже когда она не сдается, - все-таки толпа, а не войско. Это было понятно каждому офицеру. Понял это и полковник Пацевич. Когда вахмистр Трехжонный, проломившись через толпу, крикнул ему: "Ежели умирать, - так прикажите остановиться! Умрем здесь, - но только не бежать чтобы!" - тогда полковник задумался. Сначала посмотрел на небо, с которого потоками лился удушливый яркий зной, вытер мокрую лысину. Мутно глянув на вахмистра, Адам Платонович поднес к губам флягу. Но турецкая пуля тут же выбила флягу из его пальцев. - Я... болен. Да. Правда, - сказал он. - Не в мои годы переносить такое... Передайте Хвощи некому, чтобы он взял командование на себя! И, снова сунув руки в карманы, полковник забился в самую глубину войска - прекрасного войска, которое он превратил в бессмысленное стадо... 6 - Хорошо, - согласился Хвощинский, и щека его нервно передернулась. - Хорошо. Я принимаю командование... Объявите солдатам, что отныне веду их я! Раненых - в середину, пики и штыки - в дело! Он широко раскинул руки, словно пытаясь задержать отступавших, и - в редких паузах затишья - прокричал: - Братцы мои, не давай ему подходить на пику!. |
