– Я бы тоже. И мне почему‑то кажется, что искусство дипломатии здесь не столь почитаемо, как у нас на Земле. Скорее всего, оба лидера воспользуются предоставленным им эфиром лишь для того, чтобы хорошенько обматерить друг друга по‑своему, по‑минервитянски… Как они это умеют, короче. Компромисса между ними ждать нечего.

– Ты это понимаешь, я это понимаю, люди Толмасова это понимают… Уверен, что и минервитяне это тоже понимают. Как думаешь, есть ли у меня шанс убедить в этом Хьюстон?

– Слабый, Ирв, совсем слабый. В конце концов, у них там есть эксперты. Проконсультируйся с ними.

– Спасибо за ценный совет.

* * *

Валерий Александрович, вы что же, всерьез полагаете, что Хогрэм заключит мир с восточными кланами? – спросил Лопатин. – Он начал подготовку к войне задолго до того, как мы здесь появились.

– Вы правы, Олег Борисович, – согласился Брюсов неохотно. Ему не нравилось признавать, что и Лопатин порой бывает прав, а потому сейчас он утешил себя мысленной профессиональной насмешкой: гэбэшник произносил имя местного вождя так, будто оно начиналось с глухого звука «Г» – типично хохлацкий выговор. – И все же мы должны сделать попытку. Москве не понравится, если мы позволим американцам нацепить на нас ярлык разжигателей войны.

– Верно, – кивнул Лопатин, – но Москве понравится еще меньше, если мы подорвем основы доверительных отношений, которые сложились у нас с племенем Хогрэма. А просить Хогрэма делать то, чего делать он явно не желает, – это как раз и нанесет вред нашим с ним контактам.

– Вы правы, – снова согласился Брюсов, содрогаясь от неприязни к самому себе. Он машинально почесал сломанную руку, и ногти с противным звуком царапнули по гипсу. Давно не мытая кожа и заживающая кость страшно зудели.

– Надо было мне самому поговорить с Хогрэмом, а не торчать здесь, на «Циолковском», – проворчал Лопатин. – В этом деле требуется осторожность, максимальная тонкость, если хотите.

– Думаю, полковник Толмасов сделает все как надо, – Брюсов слегка выделил ударением звание командира, дабы напомнить гэбэшнику, кто руководит экспедицией. По его мнению, все лопатинские представления о тонкости сводились к тому, как стучать ночью в дверь квартиры, хозяину которой предстоит проехаться на Лубянку. – Он даст Хогрэму понять, что просьба о переговорах с восточным вождем исходит от наших собственных хозяев владения и что, будучи покорными самцами, мы не имеем иного выбора, кроме как передать ему эту просьбу.

– Можно и так, – недовольно хмыкнул Лопатин. – Переговоры, как и любой другой инструмент политики, имеют свои плюсы. Но когда они провалятся – а в том, что так оно и выйдет, нет никаких сомнений, – мы должны быть готовы к оказанию посильной поддержки Хогрэму и его самцам.

Брюсов нахмурился, гадая, правильно ли он понял гэбэшника, и решил, что правильно. Затем, вежливо кашлянув, сказал:

– Олег Борисович, но ведь Хогрэм и его приспешники – это самые натуральные капиталисты.

Будь сейчас конец шестнадцатого столетия, а не конец двадцатого, замечание лингвиста прозвучало бы как обвинение Лопатину в поклонении дьяволу.

Но гэбэшник, как оказалось, не являлся таким уж твердолобым марксистом‑ленинистом, каковым считал его Брюсов.

– В начальной стадии капитализма нет ничего предосудительного, Валерий Александрович. Он становится опасным только тогда, когда его загнивание встает на пути истинного социализма, как это произошло на Земле. Здесь же, на Минерве, он пока не дорос до статуса прогрессивной идеологической и экономической структуры.