«Только без меня», – сказал себе Лопатин.

Конечно, неплохо было бы проучить самонадеянных америкашек, возящихся, будто с малым ребенком, с отсталым феодальным строем омало, вопреки незыблемой логике диалектического материализма… Но без связи с «Циолковским» он этого делать не станет.

Выход из строя рации в корне поменял всю ситуацию.

Если советский офицер проявил враждебность по отношению к экипажу «Афины», не получив на это санкции руководства, то последнее, мягко говоря, не одобрит подобного поведения. Теперь янки в Хьюстоне и Вашингтоне глотки себе надорвут, вопя об убийстве Фрэнка Маркара.

Московское начальство, естественно, станет утверждать, что Лопатина послали через Каньон Йотун всего лишь в качестве наблюдателя, но самого его по возвращении чистеньким явно не отпустит. Не скажут: гуляй, мол, Вася. Стало быть, самое разумное, что ему можно придумать сейчас, это как можно скорее добраться до своих… нет, лучше до американцев, и по‑быстрому объяснить им, что же произошло на самом деле.

Лопатин огляделся вокруг. Скармеры спокойно спали В любом подобном лагере на Земле путь гэбэшнику освещали бы костры… и они же сделали бы его видимым для дозорных. Минервитяне костров не жгли: погодка их вполне удовлетворяла. А вот караулы наверняка выставили. Лопатин надеялся, что темнота позволит ему избежать встречи с ними.

Выскользнув из спального мешка, он аккуратно свернул его и запихнул в рюкзак. Автомат повесил на плечо. Конечно, лучше бы держать его на изготовку, но обе руки должны быть свободны Да и что толку открывать пальбу? Ну, укокошит он десяток‑другой скармеров, и что потом? Только шума наделает… да и на советской миссии после такой бойни можно будет поставить жирный крест.

Лопатин осторожно двинулся вперед по склону, осторожно огибая спящих скармеров и размышляя о том, каким образом он потом, уже повидавшись с Брэггом, переберется через Каньон Йотун, чтобы попасть на «Циолковский». Если самцы Фралька, от которых он собирается улизнуть сейчас вместе с автоматом, повстречают его на обратном пути, то ничем хорошим эта встреча не кончится. Впрочем, может, это и не важно? После смерти Маркара одно местечко на «Афине» освободилось.

Неужели придется лететь домой с янки? Домой… Лопатин горько усмехнулся. До Земли бы добраться, а о возвращении на Родину, видно, придется забыть. Времена, конечно, изменились, и в лагерь его, как советских солдат, возвращавшихся из фашистского плена и виноватых только в том, что увидели, как живут люди в Западной Европе, не посадят. Однако изменились они не настолько, чтобы КГБ с распростертыми объятиями принял своего сотрудника, побывавшего в лапах ЦРУ. А в том, что американские спецслужбы крепко ухватятся за такой лакомый кусочек, как советский космонавт, Лопатин не сомневался.

Ему хотелось и смеяться, и плакать, и материться одновременно. Он‑то всегда считал себя хорошим коммунистом и лояльным советским гражданином, а вот поди ж ты, обстоятельства толкают его на дезертирство, и он им повинуется.

Наконец Лопатин выбрался за пределы лагеря и теперь пошел быстрее, не опасаясь отдавить глазной стебель какому‑нибудь спящему скармеру.

Сильнейший ветер на мгновение разорвал низкий облачный покров, и гэбэшник заметил в образовавшемся просвете одну из местных лун – какую именно, он не знал. Ее тусклый свет немного разбавил почти кромешную темень. Беглец прибавил шагу.

Лунный свет все же подвел его.

– Стой? Кто идет? – крикнул дозорный воин. Лопатин замер. Слишком поздно – абориген не только увидел, но и узнал его. – Человек! Человек убегает от нас! – заголосил минервитянин.

Лопатин метнулся в сторону.

– Туда! Он побежал туда! – закричал у него за спиной дозорный.