Брюсов шагнул было к ней, чтобы помочь, но Руставели, естественно, опередил его. Как и все кавказцы страшный бабник, последний год он общался только с Катей Захаровой и теперь прямо‑таки дивился, насколько волнует его одно лишь лицезрение другой женщины. Правда, в тот момент, когда его руки как бы случайно соскользнули с плеч Сары к груди, она одарила Шоту таким суровым взглядом, что он, несказанно удивляясь собственному смущению, промямлил:

– Прошу прощения.

– О'кей, – бросила Сара тоном, как бы говорящим: не дай Бог, ты еще раз позволишь себе подобное! «Вот по‑настоящему серьезная дама, – подумал Руставели. – Не дай Бог провести с такой три года в экспедиции. А впрочем, кто знает… »

– Миссис Левитт, мы ваши должники по гроб, – раскланялся он.

– Особенно я, – вставил Брюсов. – Ради меня вы совершили весьма рискованный перелет в то время, как наши нации, что скрывать, не являются… э… э… лучшими друзьями.

Сара пожала плечами, и одеяла, укрывавшие ее плечи, слегка качнулись.

– Здесь, на Минерве, нет наций. Есть просто люда, земляне… и нас здесь не слишком много. В данных условиях мы сейчас ближе друг к другу, чем, скажем, родные братья и сестры. Если брат не поможет брату, откуда ждать помощи?

– Вы правы, – кивнул Руставели, хотя знал, что Лопатин животики бы себе надорвал от смеха, услышь он такое заявление о кровном братстве янки и русских. Возможно, что и полковник Толмасов позволил бы себе улыбнуться. Правда, грузин и сам сомневался, что все американцы столь же альтруистичны, как эта доктор Левитт.

Пока Руставели размышлял о различиях в мировоззрениях потенциальных противников, Брюсов задал вопрос, который всякий уважающий себя мужчина‑кавказец должен был задать уже давно:

– А чем МЫ можем вам помочь, миссис Левитт?

– ВЫ, Валерий Александрович, сможете наилучшим образом помочь мне, если отойдете немного в сторону и больше не будете подвергать себя риску, – твердо заявила Сара. – А вы, Шота Михайлович, если вас не затруднит, поможете мне развернуть «стрекозу» так, чтобы она стала винтом к Каньону Йотун. Тогда мне не придется совершать в воздухе большой медленный поворот, чтобы я смогла вернуться к своим.

«Ну вот и конец идее великого братства людей на Минерве», – подумал Руставели и сказал:

– Покажите, что мне надо делать.

– Ничего сложного, – ответила Сара и первой направилась к «стрекозе». – Вы беретесь с краю за одно крыло, я за другое. Потом мы разворачиваем велоплан так, как нам нужно. Только прошу вас, поосторожнее – не проткните пальцами пластиковую обшивку.

– Ладно, – рассеянно кивнул Руставели. Они развернули велоплан неожиданно легко. – У вашей «стрекозы» действительно стрекозиный вес.

– Да, весит она немного, – согласилась американка, чему‑то хмурясь. Руставели понял, чему, еще до того, как она заговорила снова, обращаясь скорее к самой себе, чем к нему: – А как, интересно, я заберусь в это чертово насекомое?

Колпак кабины открывался только сверху, а влезть туда, не изорвав в лоскуты тонкую пластиковую обшивку фюзеляжа, не представлялось возможным. Биолог потер ладонью заросший черной щетиной подбородок, прикидывая, что тут можно придумать. Наконец он щелкнул пальцами, вернее, попытался щелкнуть, потому что на руке была перчатка.

– А что если я подгоню «Странника» к «стрекозе», вы взберетесь на раму его кабины и с моей помощью залезете на велоплан?

Памятуя о своей попытке познакомиться с янки‑докторшей «на ощупь», Руставели ожидал, что она замешкается с ответом, но ошибся.