– Со срочной службы комиссовали?

– Да, он, по-моему, месяца три отслужил.

– А после этого у психиатра лечился?

– Да, в семнадцатом году лежал.

– А с чем, не знаете?

– Ой, вроде какое-то органическое расстройство. Со мной врач беседовала, тоже всё про него расспрашивала. Она мне сказала, а я сейчас точно не вспомню.

– А он лечится, что-нибудь принимает?

– Нет, никогда и ничего.

– Он где-то работает?

– Сейчас нет, какой из него работник? А раньше плотником работал, потом дворником. Теперь я его содержу, кормлю и вино покупаю. А куда деваться, если он без него уже не может?

Больной в грязной клетчатой рубашке и трусах сидел на диване, откинувшись на спинку. Глаза его были закрыты, а лицо не выражало абсолютно никаких эмоций.

– Здравствуйте, Андрей Сергеич! – поприветствовал я его.

Он моментально открыл глаза и, не меняя маскообразности лица, громко воскликнул:

– А я вас знаю! Вы стоматолог очень известный, я ваши труды читал!

– Нет, Андрей Сергеич, мы «скорая помощь». Расскажите, что вас беспокоит?

– Да я уж лет сорок-пятьдесят сумасшедшим себя чувствую.

– А в чём это сумасшествие проявляется?

– Ну это не то, что сумасшествие, а как бы психанутость.

– Хорошо, а психанутость как проявляется?

– Иногда я могу не ответить на удар, а могу и покалечить ближнего своего. И даже не одного.

– Вам что-нибудь необычное видится, слышится?

– Видится иногда чуть-чуть, а слышится совсем слабо. Я научился закрываться от всего этого. Но раньше «голоса» меня сильно мучили.

– А у вас не было чувства, что «голоса» вами управляли?

– Нет, не управляли.

– А на внутренние органы действовали?

– Да, на сердце, на лёгкие. Тут я, кто это, хотя бы один раз слышал.

– Нам сказали, что в сентябре вы лежали в наркологии. Как вы туда попали?

– Мне померещились люди бабки Лизы с Шептальских островов. Появилось такое чувство нехорошее, что я русский разведчик. И вдруг меня вербуют и эвакуируют с островов. Это же измена Родине! А у нас измена Родине – это смерть!

– Андрей Сергеич, а чем вы обычно занимаетесь?

– Ну я эту квартиру держу как лабораторию, чтоб поесть, поспать.

– А кроме поесть и поспать, что вы ещё делаете?

– Стираю, готовлю. Ну а потом я же должен и на стенах нарисовать, и мебель передвинуть. Правильно?

– Ладно, а зачем вы сегодня собирались в магазин? Радиоактивную картошку менять?

– Да ничего я не менял. Я просто добавил к обычной мелкой картошке в мундире четыре жареных. Это по-профессорски.

– Ну что ж, Андрей Сергеич, поехали в больницу.

– А можно вопрос? Здесь вообще есть здоровые на голову? Тогда поехали. Пусть мне здесь не рады, об голову или об стену ударят. Поехали…

Никакой белой горячки у Андрея Сергеевича не было. Выставил я ему острое бредовое расстройство. Хотя, сказать по правде, нет здесь никакой остроты. Наоборот, имеет место конечная стадия эндогенного процесса, что выражается в распаде некогда систематизированного бреда. Да и не только бред, а в целом само мышление разрушено. Андрей Сергеевич может правильно сформулировать мысль только ценой сильнейшего напряжения. Но стоит только чуть расслабиться, как сразу же его заносит не туда. К сожалению, неизвестно, по какому именно заболеванию его признали негодным к военной службе. На мой взгляд, его болезнь – это шизофрения, с которой он один на один прожил всю жизнь, не получая никакого лечения.