Он обнял ее, покоряясь той же властной силе, которая заставила его отложить важный разговор с Джеймсом. Этой деспотической силой было желание прикоснуться к Флоре и прижать к своей груди – ненасытное стремление к теплоте ее роскошного тела. Девушка обхватила его за плечи и припала к нему, как к источнику блаженства.

Оба замерли на долгие секунды, насыщаясь незамысловатой близостью.

Что то принуждало их молчать – дабы не нарушить всей торжественной прелести момента. И вдруг оба ощутили странный прилив меланхолии – как будто счастье, достигнув пика, обратилось в свою противоположность.

– Запомни это мгновение, – прошептала Флора, и глаза ее внезапно наполнились слезами. Возникло ощущение, что она сейчас теряет его навсегда… уже потеряла! И это ощущение было настолько сильно, что девушка невольно протянула руку и прикоснулась к его щеке – убедиться, что никакой волшебник не отнял у нее Адама и она обнимает не пиджак на манекене, а живого человека.

Адам молча поцеловал руку, легшую на его щеку, и торжественно кивнул, как бы обещая запомнить это мгновение на всю жизнь.

– Май шестьдесят седьмого, – тихо произнесла Флора, ощущая тепло его дыхания на кончиках своих пальцев.

– Я не забуду.

– Джеймс забирает тебя.

– Не сегодня. И не завтра.

– Но в самое ближайшее время.

Адам вздохнул. Ему и самому было досадно, что их отношениям отпущен такой короткий срок.

– От меня мало что зависит. Что они там надумают в столице штата и когда – один Бог ведает.

– Тебя могут ранить или даже убить.

Он отрицательно мотнул головой.

– Добрые духи оберегают меня и в обиду не дадут. Это было сказано с такой серьезной уверенностью, что у Флоры как то сразу отлегло от сердца. Если добрые духи дадут в обиду такого человека, то они сущие болваны и грош им цена!

– Ну а теперь задавай ритм, – сказал Адам. – Этим прелестным весенним вечером мы будем танцевать, как счастливые сумасшедшие!

Она запела, и он вскоре присоединился к ней. Его низкий голос был исполнен ласки. А слова – слова были замечательные! Кто то кого то любил и клялся в вечной привязанности. Молодые люди носились по паркету освещенной свечами комнаты, ступая неслышно, почти на цыпочках, и это добавляло прелести и без того воздушному вальсу.

И раз два три, и раз два три…

В тишине было слышно каждое движение ее платья, каждое соприкосновение их одежды.

И шур шур шур, и шур шур шур…

– Давно ты не была в Тюильри? – спросил Адам, каким то чудом угадав, где она танцует в своей душе, – очевидно, днем он заметил, как сверкнули ее глаза при упоминании о лучшем бальном зале Парижа.

– С прошлого года. Я танцевала дважды за сезон. Мы и там разминулись?

Он помотал головой – нет, в прошлом сезоне он в Тюильри не появлялся. Не до Европы было – лакотам вздумалось перекочевать западнее обычного, к самой границе абсарокских владений, и ему пришлось всю зиму охранять от них свои табуны.

– А годом раньше я танцевала там весной.

– Когда именно?

Той весной он в Париже был! И они могли встретиться! О, почему они не встретились тогда?

– В апреле, – улыбнулась Флора, – как раз во время открытия скакового сезона.

– Стало быть, ты видела, как Донген взял Королевский кубок!

– Это твой конь?

Она даже остановилась – и пытливо уставилась ему в глаза.

– Мой, мой, – с гордостью сказал Адам, ласково обнимая девушку. Счастье того вечера, той победы теперь соединилось в его душе со счастьем сегодняшнего вечера, этой победы. – Помнится, Тюильрийский дворец был пропитан дурманящим запахом резеды.