– О Господи! Я тоже отлично помню весь тогдашний вечер и запах резеды! Теперь я знаю, почему именно тот бал ни с того ни с сего так прочно врезался в память!

– Должно быть, наши души познакомились еще тогда, – прошептал Адам.

Позже, ночью, они занимались любовью с необычайной нежностью – и оба были как никогда деликатны и предупредительны, словно каждый вдруг заметил, что другой сделан из хрупкого хрусталя и требует самого бережного отношения.

Та безбольная, но острая меланхолия, которая посетила молодых людей во время вальса, снова и снова возвращалась в течение ночи. Она как бы вытеснила прежний вечно торопливый и ненасытный плотский голод. Влюбленные жались друг к другу с пронзительной тоской, словно их было только двое во всей Вселенной – выживших после какой то страшной, весь мир разрушившей катастрофы.

– Что ты чувствуешь? – нежно спросила Флора уже гораздо позже полуночи, когда Адам, на время пресыщенный сексом, лежал на ней, опираясь на локти, чтоб не совсем раздавить ее.

– Чувствую себя обласканным богами, биа.

– Или удачей, – промолвила Флора, со счастливой рассеянной улыбкой теребя розовую раковину серьгу в его ухе.

Он с любопытством посмотрел на нее.

– А нет ли у тебя часом дара мистических предчувствий?

Девушка уклонилась от вопроса и в свою очередь спросила:

– Отчего ты носишь эти сережки так часто? – Получив воспитание прагматическое и научное, она чуралась всякой мистики.

– Мать подарила, как только я родился. Таков обычай. Эти раковины оберегают меня от напастей. Они же заодно и лекарственное средство.

Она не стала вдумываться ни в чудесные свойства раковин, ни в то, сколько и какие предрассудки живут под чудесной шапкой его иссиня черных волос. Упоминание напастей вернуло ее к реальности, ибо напомнило о предвкушающих добычу волонтерах и о грядущей кампании по «замирению индейцев» – словом, обо всем, что она слышала за ужином.

– Будет много крови? – спросила Флора, округляя глаза от страха. Так близко от его горячего тела и в благостной ночной тиши казалось противоестественным само существование где то войны и смерти.

– Не беспокойся. Я позабочусь о твоей охране. Вас с отцом будут сопровождать мои люди.

– Но ведь речь идет только об индейцах. Они намерены нападать только на индейцев…

– Заварушка долго не продлится, – ласково заверил ее Адам. – Это все пьяные разговоры и политические игры.

– Я знаю, ты вмешаешься… А это опасно!

– Ничего со мной не случится… Теперь молчок о постороннем. Иди сюда.

И они опять, позабыв обо всем, слились в бесконечном поцелуе.

На рассвете Адам вошел в комнату, где расположился на ночь Джеймс. Он неслышно закрыл дверь и, прежде чем двигаться к постели кузена, быстрым жестом пригладил взъерошенные волосы.

Тот уже проснулся и при приближении кузена сел на кровати.

– Вид у тебя усталый, – неодобрительно сказал Джеймс. Смерив наспех одетого Адама критическим взглядом, он добавил: – Похож на лиса прямо из курятника. А я тут лежу и любуюсь восходом. Давно любуюсь.

В его голосе слышался упрек.

– Извини, – сказал Адам, тяжело рухнув в кресло возле кровати. – Она только что заснула.

– Флора Бонхэм не похожа на остальных, – ворчливо продолжал Джеймс, щуря глаза на брата. – Да и ты нынче на себя мало похож… Не успел стоптать мокасин после отъезда Изольды, а уже с другой. Поразительно…

– Я и сам в недоумении, – огрызнулся Адам.

– Если я правильно слышал, вы познакомились у судьи Паркмена?

Адам устало ссутулился в кресле и впился в брата тяжелым взглядом из под темных густых бровей.