|
Адаму это было некстати и не нужно, поэтому приходилось соблюдать предельную дипломатичность. С одной стороны, от молоденьких девственниц следовало держаться подальше, да и в постели от них чаще всего мало толку. С другой стороны, у данной молоденькой девственницы были такие прелестные влажные и задорные глазки, что впору нарушить старинный принцип и… Ну а в третьих, нежелательно резко отвергнуть ее притязания, потому что дядя Генриетты был не только его приятелем, но и крайне влиятельным человеком в этой части штата. Вот и приходилось лавировать между противоречивыми влечениями.
Одна надежда – что все ограничится туром вальса и он сможет сразу же удрать к себе в гостиницу. Через несколько мгновений они уже кружились по паркету бальной залы. Генриеттины голубые глазищи томно сверкали на него; время от времени она тяжко вздыхала – как оперная прима, томимая любовью. – Вы замечательно танцуете, Адам. Вот так бы всю жизнь с вами и танцевала! Кружась в вальсе, он прикидывал в голове, случайно ли то, что Фиски так настоятельно сводят его со своей романтически настроенной племянницей. Конечно, он женат. Но все вокруг знают, что брак неудачный. А теперь жена и вовсе бросила его. При том, что в Монтане развод – дело быстрое и относительно бесхлопотное, у Фисков могут быть весьма далеко идущие планы касательно своей племянницы и графа де Шастеллюкса… А стало быть, осторожность, и еще раз осторожность! – Вы тоже прекрасно танцуете! – откликнулся он тоном старого дядюшки – любезно и вместе с тем без пыла. – Помнится, вы учились вальсировать в Чикаго? – О да, дома в Чикаго, в школе, где я училась, был милейший учитель танцев. Он знал все наиновейшие фигуры. А где вы научились так божественно танцевать? В парижском борделе пятнадцатилетним мальчишкой. И это было замечательное время. Да и учителя – точнее, учительницы – были милейшие. Главная преподавательница – Тереза, пухлявая крестьянская дочка из Прованса, – была на год старше него. Неделю они не расставались, исступленно изучая возможности своих юных тел. А в промежутках при каждой возможности плясали, плясали… Мадам за скромную плату отпускала Терезу в город, и молодые люди бегали в публичные танцевальные залы, открытые чуть ли не до утра. В тот год Париж был помешан на фламенко – и они снова и снова танцевали этот зажигательный танец под гром испанских гитар. Но разве подобные воспоминания для Генриеттиных целомудренных ушек? – Меня обучил старый венецианец, нанятый отцом во время нашего путешествия по Италии, – ответствовал Адам и почти не солгал. В конце концов, у него действительно когда то был преподаватель венецианец. – Старик занудливо строгий и требовательный. – Ах, как это хорошо – путешествовать! – щебетала Генриетта. – Я только однажды была за границей, но теперь, когда я взрослая, мама возьмет меня с собой в Европу, чтобы представить при всех королевских дворах. Миссис Найт обещала познакомить меня с баронессой, которая поможет мне выйти в большой европейский свет. Адам поглядывал на увитые живыми белыми розами большие часы над дверью. Половина второго. Господи, когда же закончится этот чертов вальс? – О, вам непременно понравится двор императора Наполеона. Атмосфера там куда живее, чем при дворе королевы Виктории. К тому же в Париже немало американцев. Что он утаил – так это то, что император Наполеон III не по доброй воле привечает богатых и вульгарных американских нуворишей типа родителей Генриетты. Старорежимные французские аристократы в большинстве своем игнорируют придворные балы – фыркают по поводу императора, которого они почитают выскочкой, смеются над потугами его супруги воссоздать блистательную придворную жизнь былых времен и называют нынешний двор дешевым театром. – Ах, вы душка! Вы знаете буквально все! – воскликнула Генриетта, глядя на молодого человека с нескрываемым обожанием и в упоении тряся рыжеватыми кудряшками. |
