Он подхватил девушку на руки и понес в спальню. Там усадил возлюбленную на край постели и принялся дрожащими руками расстегивать пуговки ее блузки, заправленной в амазонку. На третьей пуговице внезапно брызнула в глаза голая плоть – под шелком ничего не было.

– И Джеймс видел тебя в таком виде! – укорил Адам. – На тебе же нет ни корсета, ни нижней сорочки!

– Не будь ханжой, – поспешно сказала Флора, видя что он готов вот вот нахмуриться. – Извини меня, но я так спешила! После бала я Бог весть сколько времени снимала свои вечерние доспехи: нижние юбки, шнуровка и все прочее – рехнуться можно! Ты же сам понимаешь, без служанки это целое приключение! Поэтому у меня не хватило сил возиться с одеванием: я набросила на себя только самое необходимое…

– Он небось видел торчащие соски под тонкой тканью блузки!

Адам натянул шелк – и действительно набухшие соски выдавались вперед самым неприличным образом.

– Я не хотела дразнить его или нарушать приличия, – вздохнула Флора. Ей было так приятно это его баловство с шелком. От сосков по всему телу расходились сладостные мурашки. – К тому же ночь, света мало, никто и не заметил мою маленькую шалость…

– Возможно, возможно, – тихо бормотал Адам, продолжая расстегивать блузку. – А теперь оставайся здесь. – Он слегка надавил руками на ее голые плечи, как бы подчеркивая свой приказ. – А когда я сяду вот там, – сказал он, кивая головой в сторону окна, – иди ко мне.

Молодой человек снял руки с ее плеч, пересек комнату и опустился в кресло у окна, критически щурясь на ее фигуру.

С расстегнутой на груди блузкой Флора продолжала сидеть на краю кровати – ноги не касаются пола, руки разбросаны у бедер, а в голове сущий сумбур: она не знала, как реагировать на команды Адама. Охваченная вожделением, девушка всегда терялась, когда он становился властным: начинало тянуть в разные стороны – плоть звала к утехам, а разум закипал от сознания, что ее используют как вещь. Щеки у нее горели, во рту пересохло, во всем теле была истома давно лелеемого желания.

Даже в простенькой блузке и заурядной амазонке Флора излучала такую животную страсть, что Адам закипел ревностью – темной, беспредметной. Ее неподвижность была полна внутреннего движения, и ему чудилось, что сейчас блузка сама по себе сползет с плеч, гонимая прочь одной лишь силой хозяйкиной похоти.

Еще несколько минут назад, до ее долгожданного прихода, он готовился немедленно опрокинуть Флору и овладеть ею чуть ли не в прихожей. Теперь же он сидел и внутренне кипел от злобы по поводу ее чрезмерной, бьющей через край чувственности. Эти пламенеющие щеки, этот порочный взгляд, эта лестная для него и все же такая мерзостная готовность расстелиться под ним с раскинутыми ногами – наглая, красивая, волшебно манящая тварь! Черт возьми, ведь, в конце концов, неприлично – возбуждаться так вот легко! А может быть, он вправе обвинять ее в том, что у него возникает какое то торможение по отношению к ней и он становится пленником сомнений и подозрений? Нет ли в ней некоего отталкивающего избытка женственности и чувственности? Должен ли он подавлять свои животные импульсы и отчаянное желание смять ее, покорить… и в конечном счете обуздать? Плыть по течению ее страсти для него было нестерпимо, почти унизительно. Она руководит их отношениями и направляет их по своему усмотрению – это касается даже хода интимных встреч. Тогда как главный – он, и это ей должно плыть по течению его страсти! Тонкость не такая уж глупая, если вдуматься хорошенько.

Эти полубессознательные, почти не расчлененные на слова размышления в действительности заняли секунду другую, но после месяца разлуки, при распахнутой блузке, рдеющих в свете лампы щеках две секунды – суть половина вечности.