– Если честно, мы за кастинг вообще не платим, – сказал Андрей. – Там вон еще две девки сидят, так им, чует мое сердце, не обломится ничего, рожей не вышли, и фигуры так себе, третий сорт. Нет, мы их, конечно, отснимем, но вряд ли пустим в производство. Разве что в массовку. Ты – другое дело. Не знаю, как там выйдет на видео, но, в конце концов, мы на «Оскара» не претендуем. Наш зритель и так схавает. Поэтому тебе я заплачу. Даже если ты больше не придешь.

То, что Андрей сразу угадал ее планы, выбило из колеи. Олеся, заранее решившая, что этот поход будет единственным, промолчала. От страха у нее тряслись коленки.

– Будешь сниматься?

Она закивала.

– Молодец. Тогда сейчас мы все быстренько отрепетируем… Федя, иди сюда… Олеся, запоминай: Федя входит в комнату. Ты лежишь на кровати и листаешь журнал. Он подходит ближе, вы целуетесь, он снимает майку с себя, с тебя, ты расстегиваешь ему штаны…

Олеся кивала китайским болванчиком, ложилась, вставала, делала вид, что расстегивает Феде штаны, щупала его напряженную плоть, целовалась, ложилась… Одежда, которую она еще не сняла на репетиции, жгла огнем. От ужаса сводило скулы, и улыбка не получалась, что приводило ее в отчаяние. Наконец, Андрей встал за камеру и сказал:

– Сейчас начнем. Олесь, я прошу, главное – не смотри в объектив. Но если посмотришь – ничего страшного. И не напрягайся так. Впрочем, Федя тебе поможет.

– Федя поможет, – согласился тот.

«Если все будет ужасно, я сбегу, – подумала Олеся. – Дотянусь до лампы, стукну Федьку по башке, а потом, одежду в охапку и в окно. А, может, и не придется бить. Не станут же они меня силой заставлять?»

Она ждала, что кто нибудь скажет «Мотор», в кадре возникнет девушка с хлопушкой, пусть даже это противная Катя, но ничего такого не произошло. Приникший к камере Андрей махнул рукой, и Федя начал двигаться к Олесе от дверей, вальяжно повиливая бедрами, а она, перелистнув онемевшей рукой страницу журнала, нашла силы ослепительно улыбнуться.

Народу в студии было мало. Охранник скучал в своем предбаннике, читал книжку и время от времени пялился в маленький телевизор, на котором, вопреки репертуару компании, крутилась не порнуха, а вполне смотрибельный боевичок. На вошедшую Олесю охранник покосился без особого интереса, скупо кивнул и вновь уткнулся в книжку. Олеся толкнулась в дверь Андрей, но та была заперта. Закрыта была и дверь в студию, но, судя по звукам, там, под ритмичное уханье и аханье, вовсю шел процесс съемок. Олеся хмыкнула, пошла в крохотную кухню, выудила из холодильника апельсин и бутылку пива, уселась на стульчик, и приготовилась ждать.

После того, самого первого и самого страшного опыта она снялась в трех картинах. В двух ее роли были весьма незначительными, буквально несколько сцен, в которых она соглашалась делать с собой, что угодно. В третьей картине Олесе впервые доверили быть центральной фигурой.

Порнография, которую снимал Андрей, в определенной степени претендовала даже на какую то художественность. В фильмах даже некий сюжет присутствовал, и актеры, способные связно произнести пару фраз, ценились гораздо выше. Олеся перед камерой не тушевалась, фразы произносила отчетливо и даже вполне естественно.

Съемки, которые поначалу казались такими страшными, совершенно перестали пугать. Более того, Олеся находила их забавной и приятной игрой.

Больше всего ее смешил оператор, в роли которого частенько выступал сам Андрей. Камеры и микрофоны на длинной палке то и дело оказывались в самых неожиданных местах, лезли между ног, нависали над грудью, лицом, и тут было важно не расхохотаться, поскольку смех моментально выбивал из себя всех: актеров, оператора, режиссера. Со стороны это выглядело дико: голые люди, сидящие верхом друг на друге, всхлипывают и подвывают в истерике, им вторит парочка людей одетых, и это безумие порой длится до получаса.