«Вам не понять».

О, с каким удовольствием она бросила бы ему в лицо дюжину реплик, которые то и дело приходили на ум, когда она заново переживала эту сцену. Ей ведь известно столько же, сколько и Дэниелу Гибсону, а то и больше. Она знакома с Эмили, помнит ее мягкий голос, застенчивый смех и восторг, расцветавший в глазах, когда беременная описывала сердцебиение плода, сравнивая его с громким кошачьим мурчанием.

Нора прижала руку к глазам, тщетно пытаясь стереть из памяти ту счастливую картину, которая теперь выцвела и сделалась мрачной, как акварель в серых тонах. Смерть была девушке не в новинку, хотя после она часто лежала без сна. И так было с тех самых пор, как она очутилась на Грейт-Куин-стрит.

Много лет назад, очнувшись от лихорадочных снов в чужом доме, осиротелой и одинокой, Нора обнаружила, что с прежней жизнью в семье, даже с ней самой прежней ее больше ничего связывает. Лицо, отражавшееся в зеркале, было изможденным и тусклым, словно не принадлежащим круглощекой румяной девочке, которой она когда-то была.

После нескольких недель бессознательного бреда девочке не давали спать скорбь и чувство одиночества. Они, а еще крики, эхом разносившиеся по дому. Нора знала, что Крофт работает врачом, но не понимала, что такое операции, пока миссис Фиппс ей не объяснила. Рассказ экономки казался невообразимой, чудовищной неправдой, и Нора, содрогаясь, с тоской вспоминала кошмары, которыми ее терзала холера и которые рассеивались при пробуждении. Теперь же, когда она открывала глаза, крики внизу становились громче. К тому времени, как девочка достаточно окрепла, чтобы садиться в постели, слуги поведали ей дюжину ужасных историй. И все же Нора хотела убедиться во всем сама. Вкусный бульон и нежная забота вселяли слабую надежду, что этот дом просто не может быть таким ужасным, как ей рассказывают.

Однако он оказался еще ужаснее. Как-то раз Нора дождалась ночи и, когда все стихло, с колотящимся сердцем двинулась вниз, путаясь в слишком просторной ночной рубашке. Пробираясь темными незнакомыми коридорами, она ступала босыми ногами по холодным половицам, направляясь к полоске света из приоткрытой двери, – и увидела, как доктор Крофт в операционной пилит у трупа ребра, будто дрова. Нора тут же отшатнулась, зажав рот ладонями, прислонилась к стене и долго стояла, пока ноги не перестали трястись и не смогли унести ее прочь. Доктор же Крофт, сосредоточенно извлекавший легкие, стараясь их не повредить, даже не заметил воспитанницу. Больше она туда не ходила. Во всяком случае, какое-то время.

Поначалу Нора решила сбежать из этого страшного дома, но даже восьмилетнему ребёнку хватит ума не бродить в одиночку по улицам Лондона. Здесь у нее были еда и чистая одежда, а миссис Фиппс, хоть и не отличалась нежностью, разговаривала с Норой мягче, чем со служанками, которые со всех ног бежали исполнять отрывистые приказы экономки. Несмотря на ужасы, творившиеся в операционной, девочка боялась того дня, когда доктор объявит, что она уже здорова, и бросит на произвол судьбы у дверей какого-нибудь приюта.

Как Нора ни старалась, нельзя болеть вечно. В конце концов доктор Крофт перестал ее осматривать и прослушивать грудную клетку, хоть и не говорил, что она поправилась. Он вообще ничего не говорил, но и выпроваживать Нору не пытался. «Может, – думала девочка, – если стать полезной…» Но после неудачи с глажкой, погубившей две льняные салфетки, и злополучной попытки подбросить угля в камин, от которой загорелся ее фартук, Нора обнаружила, что помощь миссис Фиппс почти не требуется, а вот общество девочки, похоже, нравится. Воспитанница старалась быть милой и всегда с почтением выслушивала бесконечные байки немолодой домоправительницы или ее рассказы о многочисленных братьях и сестрах, только усугублявшие собственное одиночество Норы.