– Да все в порядке с Прескоттом. Ложись нормально, Нора. Все хорошо.

Она развернулась и откинулась на подушки.

– Разбуди меня, когда устанешь.

– Да, конечно, – слукавил Дэниел, укутывая ее одеялом. Увидев, что глаза у нее закрылись, он с облегчением отступил назад. Потом вернулся на свой стул. Через час зашевелился Прескотт, и Дэниел дал ему немного бульону, который подогрел на спиртовке в соседней комнате, чтобы не будить Нору светом. Теперь она спала крепко и даже не шевельнулась, когда Дэниел нечаянно стукнул о стол поилкой. Когда Прескотт снова заснул, Гибсон поднялся с кровати, в очередной раз размял спину и снова устроился на стуле с изогнутой спинкой, глотая зевки и опуская отяжелевшие веки. Рассвет был не за горами, но пусть Нора еще немного поспит, пока солнце не встанет.

* * *

Резко очнувшись, Дэниел тщательно прислушался к своему организму. Пульс после сна был вялым, прерывистым и нитевидным, хоть и ощущалось в нем что-то электризующее и тревожное. Затем он обратил внимание на свое беспокойное дыхание. А потом все еще звенящие от вчерашнего напряжения мозги принялись отрывок за отрывком выдавать воспоминания о том, что произошло несколько часов назад. Когда мозаика сложилась, Дэниел вскочил и обшарил комнату глазами, уверенный, что это ему привиделся сон. Но нет: он заснул, сидя на стуле в палате для выздоравливающих, где должен был наблюдать за Джоном Прескоттом.

Из-за онемевших коленей Гибсон с трудом поднялся на ноги. Джон Прескотт спал беспокойным сном, на неподвижном лице застыла гримаса боли. После операции Дэниел накинул на него расстегнутую ночную рубашку, но теперь она сползла, открыв повязку.

– Господь праведный, помоги, – пробормотал молодой человек. Это была короткая и бессвязная, но искренняя молитва. Пациент чудом остался в живых, но сегодня утром еще рано с восторгом фиксировать успех. Вчера вечером, возможно в эйфории, вызванной вином…

«Идиот, ты выпил всего один бокал», – одернул он себя.

Нет, вовсе не вино спровоцировало его одержимость. Его опьянили открывающиеся возможности, дерзкая отвага и удушающий страх.

Дэниел взял себя в руки. О чем он, черт возьми, думает? Потерял всякую осмотрительность. Репутация разорвана в клочья, а половина персонала больницы Святого Варфоломея не хочет ни принимать его обратно, ни даже знать. И вот в такой ситуации Дэниел решается влезть человеку в живот и провести операцию, которую осудит большинство опытных хирургов. Если бы он смог вынести крики Прескотта и достаточно прочно его удерживать, ему, возможно, удалось бы раздвинуть мышцы, отделить кишку от семенного канатика и вернуть на место. Это было лишь предположение, но он не мог избавиться от подозрений.

Теперь, если бы он захотел поделиться своим открытием и вернуть себе место в Святом Варфоломее, ему пришлось бы нести ответственность за операцию, которую он даже не сам проводил. Кишечник-то пациенту спасла Нора.

Нора.

Мысли о ней шевелились в уголке разума, подобно теням, хоть Гибсон и пытался им сопротивляться. Какой бы умной и неординарной она ни была, нет у нее ни подготовки, ни лицензии, ни защиты от обвинений. Так ведь и он не сможет объяснить, как в одиночку сумел успешно провести столь сложную операцию.

Дэниел вошел в кабинет и налил свежую дозу лауданума. Будет весьма кстати, когда пациент очнется. Он поставил мензурку возле кровати Прескотта и осторожно снял повязку. Кожа вокруг его аккуратных швов покраснела и опухла.

Прескотт открыл глаза, вглядываясь в лицо врача в поисках подсказки.

– Мне конец?

– Моряк так просто не сдается, – улыбнулся Дэниел, удивляясь спокойствию собственного голоса. – Просто жаль, что после стольких страданий у вас останется такой маленький шрам.