Она сняла очки перед выступлением и не видела лиц судей, сидевших в зрительном зале. Но она услышала, как ахнула великая сопрано мадам де Идальго, когда Мария объявила, что собирается спеть Ocean! Thou Mighty Monster («Океан! О, могучее чудовище») из оперы «Оберон» Вебера.

– Необычный выбор. Это чрезвычайно сложная ария, – скептически заметила Идальго.

– Но я смогу ее спеть, – ответила Мария.

И она действительно смогла. Взяв первую ноту, она превратилась из неловкого подростка в потерпевшую кораблекрушение принцессу, молящуюся о возвращении возлюбленного. Слова были на английском, и Мария артикулировала их с нужными интонациями. Она дрожала в зловещих объятиях «зеленого змея, опоясывающего мир», а когда запела о наступающем рассвете, в ее глазах загорелась надежда.

Позже Эльвира сказала, что уже со второй фразы поняла: Мария была именно той ученицей, которую она ждала. Но директор консерватории отказал, потому что Мария не сдала экзамены по теории музыки. «Типичный бюрократ», – заметила Эльвира. Но ни один бюрократ не смог бы устоять перед такой примадонной, как Идальго. Директор пошел ей навстречу и предложил неуклюжей девочке полную стипендию. Когда Идальго объявила о своем решении, Мария расплакалась от счастья. В тот момент она словно родилась заново.

* * *

Машина подъехала к отелю «Гранд Бретань» на площади Синтагматос, мимо которого Мария столько раз проходила в юности по пути в консерваторию. Она сделала глубокий вдох, словно готовясь взять высокую ноту. Даже начав исполнять заглавные партии в Афинской опере, она никогда не осмеливалась войти в это величественное здание прекрасной эпохи. Она вспомнила, как однажды по дороге с генеральной репетиции увидела итальянского офицера: он спускался по ступенькам, разговаривая со смеющейся женщиной. Когда они подошли ближе, оказалась, что это была ее мать. Мария удивилась тому, что вечно недовольная Литца казалась такой счастливой и беззаботной – она смотрела на стоявшего рядом с ней военного с нескрываемым обожанием. Мария отступила в тень, не желая, чтобы ее заметили. Мать либо рассердилась бы из-за того, что ее поймали с поличным, либо заставила Марию сделать что-нибудь ужасное, например спеть на улице. Теперь, пятнадцать лет спустя, управляющий встретил Марию и проводил в номер люкс под названием «Олимп», где «останавливался сэр Уинстон Черчилль, когда приезжал в Афины в 1944 году».

Но сначала ей нужно было побеседовать с журналистами.

– Что вы чувствуете, вернувшись в Грецию, мадам Каллас?

Мария улыбнулась:

– Чувствую себя как Одиссей, наконец добравшийся до Итаки.

– Вы собираетесь навестить родных?

Улыбка Марии не дрогнула.

– Увы, это невозможно – они сейчас в Нью-Йорке.

– Почему вы уехали из Афин после войны? Это правда, что вас обвинили в сотрудничестве с врагом?

Мария сделала глубокий вдох:

– Я вернулась в Америку, чтобы повидаться с отцом и продолжить певческую карьеру. Я получила замечательное музыкальное образование здесь, в Афинах, – училась у самой Эльвиры де Идальго, – но нам, грекам, нужно увидеть мир, прежде чем нас потянет домой.

Репортер, задавший вопрос о коллаборационизме, собирался продолжить, но Мария опередила его:

– Больше никаких вопросов. Нужно дать голосу отдохнуть перед выступлением.

Она повернулась к управляющему, и тот придержал для нее медную дверь лифта.