Мария посмотрела вниз, на дирижера, и кивнула. Он поднял палочку, и зазвучали яркие вступительные такты Divinités du Styx: духовые призывали к оружию, а она запела по-французски: «О божества Стикса, владыки бесконечной ночи, прислужники смерти…» Она была Альцестой, требующей у богов вернуть мужа, и ни одно божество бесконечной ночи не решилось принять ее вызов. Голос разносился по амфитеатру, а когда Мария спела о готовности вступить в сражение, публика настороженно замерла. Закончив арию, она стояла неподвижно, воздев руки к небу, а зал взорвался бурными овациями. Наконец она приложила палец к губам, призывая зрителей к тишине, и сказала:

– Kallospera, Афины. Не могу передать, как я счастлива вернуться домой.

Она подождала, пока стихнут аплодисменты, и продолжила на греческом:

– Сейчас я исполню арию, которую впервые разучила здесь, в Афинской консерватории, с преподавателем, которому я обязана всем, – Эльвирой де Идальго. Это для вас, маэстро!

И она поклонилась в сторону места в первом ряду, на котором должна была сидеть Эльвира.

Струнные заиграли отрывистые аккорды, возвестившие о начале молитвы Нормы, и публика восторженно ахнула – благодаря записям, которые сделала Мария, эта ария стала известной всему миру. Вдохнув теплый ночной воздух, она начала песнь во славу девственной богине Луне.

* * *

После выступления Мария сидела в импровизированной гримерной и ждала Эльвиру. Все остальные уже пришли: стервы из Национальной оперы, преподаватель, который пытался помешать ей поступить в консерваторию, потому что она не сдала теоретические экзамены, и министр культуры, который притворялся, будто неожиданный концерт Каллас с самого начала был его идеей. Они выстраивались в очередь, чтобы сказать, каким замечательным было ее выступление, как восхитительны были ее интонации, реплики, игра, – все рассыпались в похвалах, но Мария их не слушала. Она не находила единственного человека, чье мнение было для нее важно. Наконец она увидела Эльвиру, смущенно стоящую в дверях.

Мария подняла руку и поманила ее к себе:

– Эльвира, прошу вас, садитесь рядом со мной. – Она повернулась к Тите: – Принеси шампанского.

Эльвира улыбнулась, присаживаясь на крошечный диванчик рядом со своей бывшей ученицей.

– В прежние времена мы вряд ли обе поместились бы на этом диване. Ты теперь такая стройная и элегантная – даже ходишь по-другому.

Мария оглядела свои стройные бедра.

– Однажды вечером, во время сезона в Ла Скала Франко Дзеффирелли повел меня посмотреть «Римские каникулы». Я увидела, какой элегантной и выразительной была Одри Хепберн на экране, и решила, что хочу выглядеть так же. Я собиралась петь Виолетту и хотела, чтобы зрители поверили, что я умираю от чахотки, а это не так-то просто, когда весишь сто килограммов. Было нелегко – вы же помните, как сильно я люблю поесть, – но оно того стоило, правда? Вы сами говорили, что мне следует внешне соответствовать роли.

Эльвира улыбнулась:

– И у тебя это, несомненно, получилось, Мария. Ты самая гламурная оперная дива на свете.

– Не считая вас, – ответила Мария.

Пожилая женщина похлопала ее веером по руке.

– Перестань.

Наступила пауза. Мария пристально смотрела на бывшую учительницу, ища ответ на вопрос, который не осмеливалась задать. Наконец она склонила голову набок и произнесла с подростковой застенчивостью:

– Мадам де Идальго, как я справилась?

Эльвира на мгновение заколебалась.

– У тебя восхитительная фразировка и необычайная плавность звука. Едва ли я слышала лучшее исполнение.

Мария не улыбнулась. Она наклонилась вперед и спросила:

– Но?

Пожилая женщина сделала паузу.