Одного взгляда на лицо Марии было достаточно, чтобы понять, что она против.

– Норма – моя роль, – прошептала она.

Эльза кивнула:

– Конечно! Никто не сравнится с тобой. Я лишь подумала, что Рената, по крайней мере, сможет убедить публику в том, что они не зря потратились на билет.

Эльза прекрасно знала, что Рената Тебальди находилась в Сан-Франциско и никак не смогла бы заменить Марию, но она сделала ставку на то, что ее подруга об этом не подозревала, и оказалась права. Перспектива такой замены подстегнула Марию к действию.

В пять часов она оделась, повязала на шею шелковый шарф, а поверх него – кашемировый.

– Ты уверен, что заменяющая меня певица готова, Тита?

Он кивнул. Менегини понятия не имел, так ли это, но был готов солгать, если это означало, что Мария сядет в машину. Он был уверен: как только она окажется в гримерной, волнение перед выступлением придаст ей сил и она перестанет беспокоиться о потере голоса. Ее самый большой страх был беспочвенным: в конце концов она всегда брала нужные ноты.

Помимо свалившихся ей на голову недугов, час назад Мария ощутила тупую боль в паху. Когда она пошла в ванную, ее опасения подтвердились: месячные начались на пять дней раньше срока. Это был худший день месяца для пения, и оперные театры старались не ставить ее выступления на первый день цикла. На этот раз тело сыграло с ней слишком злую шутку. Она нашла аспирин в шкафчике и проглотила несколько таблеток. Глядя на свое отражение, она задалась вопросом, сможет ли закончить сегодняшнее выступление. Что, если золотых монет больше не осталось?

Бруна ждала ее у двери. Она держала термос со специальным чаем для горла и кашемировый халат, который Мария надевала в перерывах между выступлениями.

Бруна посмотрела на хозяйку и спросила:

– Принести грелку?

Мария кивнула, в очередной раз удивляясь предусмотрительности своей горничной.

В машине она сказала Тите, чтобы он еще раз проверил, готова ли замена, и попросила, чтобы распорядитель сцены перед началом спектакля сделал объявление о том, что мадам Каллас выздоравливает после болезни и находится не в лучшей форме.

* * *

Ожидая своего выхода, Мария поклялась, что больше никогда и ни за что не пренебрежет своим призванием. Она рождена, чтобы петь, а не слоняться по ночным клубам с людьми, которые не понимали и не ценили ее особый дар. Случилось так, что именно сегодня она пела Норму, женщину, предавшую священный долг перед своим народом ради любви вероломного мужчины. Конечно, решение пойти на вечеринку, забыв о долге, было более прозаичным, чем поступок верховной жрицы друидов. Снова вспыхнув от стыда и трижды перекрестившись, она вышла на сцену.

Во время исполнения арии Casta diva придется напрячь все силы, чтобы голос звучал громче хора. Слушая, как оркестр играет вступление, Мария пыталась представить, что она споет так же легко, как раньше. Она сжала ноющие мышцы живота, набирая воздух в легкие. Первые строчки в среднем регистре были вполне приемлемы, но для того, чтобы голос и дальше звучал убедительно, нужно было совершить настоящий подвиг. Ее пение показалось бы удушливым или натужным, если бы она так долго не оттачивала эту партию.

Ей удалась и первая часть, и вторая, она даже взяла высокую ноту – голос взлетел над оркестром к царской ложе, где сидели президент с супругой. Но, дойдя до нисходящего глиссандо, предшествующего финальным аккордам, она почувствовала сухой щелчок в задней части горла. Она закончила арию, но поняла, что это плохой знак. Слушая последовавшие овации, Мария попыталась забыть о щелчке и насладиться обожанием публики.

По мере того как действие продолжалось, щелчки усилились и превратились в скрежет – в великолепном дуэте с Поллионом она почувствовала, что тянется к ноте и не находит ничего, кроме оболочки звука.