Санпаоло просиял от облегчения.

– Прекрасная идея: гораздо лучше продолжить выступление, даже если оно будет, гм, немного смазано, чем прервать его совсем. Все поймут и оценят ваше уважение к своему делу и другим исполнителям. Римская публика не похожа на миланскую; они понимают человеческие слабости…

Он замер, увидев, маску презрения на лице Марии. Такое ощущение, что на него смотрела сама Медуза горгона.

По громкоговорителю раздалось объявление: занавес поднимется через три минуты.

Санпаоло с мольбой взглянул на Марию, слегка покачиваясь, словно раздумывая, не упасть ли перед ней на колени. Но она даже не посмотрела на него. Мария закрыла лицо ладонями, растопырив пальцы, – скопировала жест мадам Баттерфляй, услышавшей о предательстве Пинкертона. Это подчеркивало отказ Баттерфляй принять правду, но сейчас она пыталась удержаться от крика.

Как они смели просить ее вернуться на сцену? Неужели они не понимали, что ее только что унизили, что она чувствовала себя так, словно с нее заживо содрали кожу? Она бы с радостью всех поубивала – Титу, который солгал ей, Эльзу, которая выманила ее из безопасного места, и этого скрягу директора, который не понимал, что остатками ее голоса нельзя жертвовать ради спасения гала-представления.

Раздался стук в дверь, и Джузеппе Ди Стефано, тенор, играющий Поллиона, просунул голову в гримерную, но тут же отступил, увидев немую сцену.

Мария посмотрела на него сквозь пальцы и жестом пригласила войти.

– Ты слышал, как я боролась с последней арией, Джузеппе. Расскажи им, каково певцу терять контроль над голосом.

Тенор развел красивыми руками:

– О Мария, мое сердце разрывается от ужаса за тебя. Петь с таким выражением – и не взять ту ноту. В другой опере это было бы не так заметно, но «Норма» – твоя коронная партия, и зрители ожидают совершенства. Если бы такое, не дай бог, случилось со мной, не знаю, как бы я смог вернуться на сцену.

Мария округлила глаза:

– Вы слышите, что он говорит? Публика ожидает совершенства! Я не могу вернуться и показать пародию на себя. Они ожидают Марию Каллас.

Она прошла мимо них в маленькую ванную в задней части комнаты и захлопнула дверь.

Все находящиеся в гримерной переглянулись. Джузеппе поспешил выйти, Эльза тяжело опустилась на стул Марии, а Тита жестом пригласил директора последовать за ним в коридор. Бруна, постучав, вошла в ванную.

Эльза услышала шум из зрительного зала: ритмичные хлопки вперемешку с освистыванием.

Она направилась по коридору к сцене. Истерика Марии ничем ее не удивила, а вот на бунт публики посмотреть стоило. По дороге она встретила Титу и Санпаоло.

– Вам не кажется, что следует выйти и что-нибудь сказать? – спросила она. – Похоже, народ проявляет нетерпение.

Глядя на непроницаемое лицо директора, она еще раз проговорила на ломаном итальянском:

– Devi parlare al pubblico.

Но мужчина, казалось, был не в состоянии понять ее слова. На мгновение Эльза подумала, не выйти ли ей самой на сцену и рассказать зрителям о том, что произошло, – из этого получилась бы отличная история для следующего выпуска ее вечернего шоу. Но, дойдя до кулис и услышав рев зала, Эльза попятилась к ступенькам, ведущим в партер. Ни одна история не стоила того, чтобы ради нее рисковать жизнью.

В толпе раздался громкий стон, когда президент Грончи с супругой покинули ложу. Позже Эльза поклялась, что видела, как Джина Лоллобриджида погрозила сцене кулаком, а ее светлость Дориа Памфили подожгла свою программку. Позже она поняла, что толпа скандировала: Callas, la strega, a Milano ritorna – «Каллас, ведьма, возвращайся в Милан».