У нее чесались руки вырвать Титу из объятий морфея. Рассказать ему, как сильно он ее подвел. Почему он не послушал, когда она попросила отменить выступление? Как мог солгать о замене и объявлении о том, что она не в голосе? В прошлом он был ее опорой, а теперь превратился в песчаный столб – стоило слегка прислониться к нему, и он бы рассыпался. Она вспомнила руку Онассиса на талии, когда они танцевали, запах сигары и смелость, с какой он выхватил камеру из рук фотографа и засветил пленку. По крайней мере, Аристо не видел ее унижения на сцене. Это было бы куда хуже, чем разочаровать президента Грончи. Для Онассиса она хотела быть Нормой, гордо идущей навстречу смерти, а не униженной и оставленной всеми мадам Баттерфляй. Что до предложения Эльзы выйти на сцену и произносить свои реплики речитативом… Если бы она не уговорила ее пойти в тот проклятый ночной клуб, ничего этого не случилось бы. Она никогда ее не простит.

Веки Марии отяжелели. Она медленно вернулась в спальню, надела маску, вставила беруши и спряталась в коконе тьмы. Погружаясь в долгожданный сон, она поклялась божеству, которое наделило ее сверхъестественным даром, что отныне станет охранять его даже ценой жизни. Она до последнего будет поддерживать священный огонь, горящий в ее душе. Она раскаялась в своих грехах против судьбы и никогда не забудет своего создателя…

Когда на следующий день Мария открыла глаза, у кровати сидела Бруна. Она поприветствовала хозяйку, и ее милое круглое лицо расплылось в улыбке.

– Который час?

– Уже перевалило за полдень, мадам. Я подумала, что вам нужно выспаться. Было так много цветов и звонков, но я всем сказала, что мадам нездоровится и ей нужно отдохнуть.

В гостиной были разложены газеты. Первые полосы пестрели снимками Марии и Эльзы, пьющих шампанское в клубе Il Circolo в канун Нового года. Из-за случайного освещения ее глаза горели, как у вакханки. Все журналисты осуждали ее за то, что она ходила по вечеринкам вместо того, чтобы сберечь голос и спеть для президента республики.

Мария велела Бруне убрать газеты и тяжело опустилась на диван. Подошел Тита и сел рядом.

– Все кончено, – сказала Мария. – Я больше никогда не буду петь.

Тита сжал ее руку.

– Конечно будешь, tesoro.

– Я знала, что это когда-нибудь произойдет. Тебе следовало послушать меня, Тита. Но нет, ты убедил меня выступить.

Тита съежился, чувствуя, как в ней закипает ярость.

– Я вызвал машину – мы едем домой.

– Домой? У меня еще четыре выступления.

Тита покачал головой:

– Санпаоло нашел другую Норму.

– Другую Норму? А если я скажу, что готова…

Тита осторожно опустил руки на колени.

– Думаю, нам лучше вернуться в Милан. Тебе нужно отдохнуть.

– Мне вчера нужно было отдохнуть! А теперь я должна восстановить репутацию.

Мария встала и с презрением посмотрела на него сверху вниз.

– Две минуты назад ты сказала, что никогда больше не будешь петь, – сказал Тита, потупив глаза.