– Я бы разочаровала парижан, если бы проявила к ним неуважение, спев плохо.

– Но что вы скажете зрителям, которые заплатили за билеты, чтобы увидеть Каллас, а вы отменили выступление?

– Что я настоящий соловей, а не заводной.

Подошел Менегини. Заглянув в глаза жены, он взял ее под локоть и повел в терминал, не дав возможности ответить на остальные вопросы.

II

– Ве, ве, ве, ве.

Мария с шумом выталкивала воздух сквозь зубы, разогревая голос. Она глубоко вдохнула животом, начала подниматься вверх по октаве и почувствовала, как расслабляются мышцы, а ноты становятся более длинными и плавными. Она рисовала каждую музыкальную фразу, как линию на листе бумаги, и эта линия должна была начинаться и заканчиваться без клякс. Однажды она разговаривала с преподавательницей балета о том, как та готовит своих учениц: «Я прошу представить, что их мышцы сделаны из ириски: когда она холодная, ее можно разломить, но, если ее разогреть, она растягивается, становится податливой, и сломать ее уже невозможно».

То же самое относилось к мышцам, задействованным при пении: они должны быть разогретыми и эластичными, чтобы ноты лились как вода. Сами голосовые связки – складочки кожи размером с ноготь – должны быть хорошо смазаны, иначе они не смогут раскрыться. Только тщательные разминки и постоянные упражнения поддерживают голосовой аппарат в рабочем состоянии, но никакое усердие не может защитить от вируса или усталости мышц, работавших слишком много и слишком долго. Каждый раз, набирая в легкие воздух перед тем, как взять ноту, Мария задавалась вопросом, сколько монет у нее осталось. Как женщины рождаются с набором яйцеклеток, которые им когда-нибудь понадобятся для зачатия, так и певцы рождаются с неким запасом выступлений, и приходит день, когда их голос теряет красоту и мощь.

Вспоминая о невероятном месяце в Венеции в самом начале карьеры, когда у нее было по два выступления в неделю – оперы Вагнера и Беллини, – Мария содрогалась от собственной самоуверенности.

Сопрано, приглашенная солировать в «Пуританах», заболела. Жена маэстро Серафина услышала, как Мария поет арию из «Нормы», и предложила мужу взять на роль Эльвиры в «Пуританах» исполнительницу Брунгильды в «Валькирии» Вагнера. Маэстро счел это предложение абсурдным – все равно что просить ломовую лошадь выиграть дерби, – но жена настаивала. Марию вызвали к нему в кабинет, она прекрасно прочитала партию с листа, и дирижеру пришлось признать, что супруга была права.

Мария была в восторге, когда Серафин предложил ей петь Эльвиру. Выучить совершенно новую партитуру, одновременно исполняя Брунгильду, было непросто, но она расцвела от уверенности Серафина в ее способностях и поддалась магии их музыкального общения. Всемирно известный дирижер поверил в нее и помогал исполнять все ее мечты.

Она безоговорочно доверяла ему. Он был идеальным «музыкальным отцом»: поддерживал, восхищался и умело раскрывал ее талант. Всякий раз, когда она спрашивала о каком-нибудь нюансе роли, он смотрел на нее снизу вверх – она была на десяток сантиметров выше – и, прищурившись, говорил: «Когда хочешь найти нужный жест, когда хочешь понять, как вести себя на сцене, послушай музыку – больше ничего не требуется». Серафин научил ее погружаться в партитуру.

Однако – как ни тяжело было это признать – маэстро не задумывался о том, что он делает с ее голосом.

Он никогда не предупреждал Марию о последствиях того, что она так много поет в столь юном возрасте. Он поощрял ее исполнять все, что было ей под силу, но никогда не задавался вопросом, стоило ли это делать. Только теперь она поняла, что добродушный седовласый ученик Тосканини думал не о ней, а о себе.