Зрители, сидевшие на галерке, потоком выходили из театра и собирались огромной толпой на площади, вызывая Каллас и скандируя: la strega.

Мария слышала крики, идя по коридору. Ее начала колотить дрожь. Бруна взяла ее под локоть и оглянулась через плечо в поисках Менегини, который все еще разговаривал с директором.

– Синьор Менегини!

Незнакомый звук заставил Титу вздрогнуть – Бруна никогда не повышала голоса.

– Вы нужны мадам.

Бруна мотнула головой, указывая на шум снаружи.

Менегини поспешил к ним, подошел к двери на сцену и приоткрыл ее. За кулисы ворвался ужасающий рев, и он захлопнул дверь, словно пытаясь остановить ураган.

Мария дрожала в объятиях Бруны.

– Я не могу выйти туда – они разорвут меня на куски.

Бруна не знала имени директора, поэтому просто указала на него и спросила:

– Как вы собираетесь вывести отсюда мадам Каллас?

Санпаоло непонимающе посмотрел на нее, но тут пожилой швейцар вышел из каморки у сцены и жестом пригласил их следовать за ним. Он подвел их к запертой двери, которую после долгих поисков нужного ключа удалось открыть.

Внутри была темнота.

Мужчина нащупал выключатель – яркая лампочка осветила длинный коридор, затянутый паутиной.

Швейцар сказал:

– Этот проход ведет к отелю «Квиринале». – Он учтиво поклонился Марии. – Вы не первая пройдете по этому коридору, мадам Каллас. Патти, Малибран и даже Карузо в свое время тоже приходилось незаметно покидать театр.

Его слезящиеся глаза были полны сострадания. Он жестом подозвал директора.

– Думаю, синьор Санпаоло должен пойти первым и убедиться, что на другом конце все чисто.

Санпаоло без колебаний подчинился приказу своего сотрудника и, как таракан, юркнул в коридор. Бруна посмотрел ему вслед, а затем обменялась со швейцаром понимающим взглядом: по поводу компетентности синьора Санпаоло они были единого мнения.

III

Мария вздрогнула и проснулась. Светящиеся стрелки ее дорожных часов показывали два часа ночи. На мгновение ей показалось, что она вернулась в Милан, а затем ее накрыл ужас произошедшего. Она выбралась из постели; спотыкаясь, пошла в ванную за снотворным, вытряхнула на ладонь две голубые таблетки и проглотила.

Из спальни доносился храп Менегини. Ей захотелось потрясти и разбудить его, но она знала, что он лишь разозлит ее: он не понимал, что ей довелось испытать в тот вечер. Она пошла в гостиную. В комнате было темно, красные бархатные шторы были плотно задернуты, но она все равно слышала скандирование: «Callas, la strega», доносившееся с площади. Не включая свет, она подошла к окну и выглянула на улицу.

Перед отелем толпилось около пятидесяти человек, в основном молодежь. Взявшись за руки, они вопили о ведьме из Милана, явно наслаждаясь происходящим. Если бы только один из этих беспечных юнцов оказался на ее месте и почувствовал, каково это – выйти перед двухтысячной аудиторией, понимая, что тебе нечего ей предложить. Возможно, кому-то из них уже разбивали сердце – изменила девушка или умер кто-то из родителей, – но откуда им было знать, как невыносимо больно чувствовать, что поток зрительской любви уходит, и, возможно, навсегда? Как они могли понять жгучий стыд от осознания растраты чего-то бесконечно ценного ради порыва тщеславия? Она оглянулась на храпящего мужа и подумала, что с ними станет, когда все золотые монеты будут потрачены.