Мария начала расхаживать взад-вперед.

– Сейчас же позвони Санпаоло и скажи, что я выполню свои обязательства.

Тита вздохнул:

– Мария, он объявил прессе, что тебя не пустят на порог театра из-за неуважения, которое ты проявила к президенту, уйдя с середины спектакля.

Вошла Бруна и поставила на стол огромную корзину красных роз.

– Здесь записка, мадам.

Мария открыла конверт – послание было на греческом:

Мы единственные два грека в мире, которые понимают цену славы.

* * *

Когда она выходила из отеля, ее ослепили вспышки фотокамер – не помогли даже закрывавшие пол-лица темные очки. Вчерашняя толпа разгневанных любителей оперы сменились полчищем международной прессы.

– Как вы прокомментируете то, что итальянский парламент назвал ваш отказ спеть перед президентом актом государственной измены?

Мария подняла голову и плотно сжала губы. Казалось, она не слышала вопросов, которые выкрикивали ей со всех сторон на всех языках.

– Мадам Каллас, что вы скажете на обвинение в том, что вы пренебрегаете искусством ради светской жизни?

– Дарси Гринфилд, The New York Times. Ваша карьера закончена?

Наконец перед ней появилась машина, дверца открылась, и она с гордо поднятой головой села на заднее сиденье, смотря строго перед собой.

Когда они добрались до Милана, уже стемнело. Машина остановилась у здания на Виа Микеланджело Буонарроти, Бруна вышла первой, чтобы открыть дверь. Мария искала сумочку, когда раздался крик.

– Мадам, умоляю, не выходите из машины, – сказала Бруна, почти рыдая.

Но было слишком поздно. В неумолимом свете уличного фонаря Мария увидела выведенные на стене слова: «Смерть суке». А на пороге была аккуратно уложена дохлая собака.

Менегини успел подхватить жену, прежде чем она рухнула на тротуар.

Глава седьмая

Желтые бриллианты

Париж, апрель 1959 года

I

В последний раз убедившись, что ее макияж идеален, – в конце концов, она прибыла в Париж, – Мария взяла на руки Тоя и вышла на верхнюю ступеньку трапа самолета. Она выбрала костюм от Dior в знак уважения к городу, в котором состоится ее дебют. В приталенном жакете и узкой длинной юбке было трудно спускаться и даже дышать, зато силуэт был идеальным. Она подняла руку в белой перчатке, помахала, как английская королева, и улыбнулась, не показывая зубов.

Как только она ступила на землю, начались вопросы.

– Каково это – дебютировать в Париже, мадам Каллас?

Мария повернулась лицом к репортеру и с любезнейшей улыбкой ответила на превосходном французском:

– Для меня большая честь быть здесь. Мне не следовало ждать так долго.

– Вы в костюме от Dior, мадам?

– Разумеется! Приехав в Рим, поступай как римляне. А в Париж – как парижане.

Французская пресса рассмеялась, последовала еще одна серия фотовспышек. Мария положила руку на талию и приняла несколько модельных поз.

Она почти добралась до спасительного здания аэропорта, когда из толпы раздался голос американца:

– Вы уверены, что на этот раз будете петь, мадам Каллас?

Она знала, что ей следовало не обращать внимания и молча войти в терминал, но американец заговорил снова:

– Вы собираетесь разочаровать парижан так же, как разочаровали римлян?

Мария приказала себе продолжать идти, но ее словно кто-то дернул за невидимую ниточку: она повернула голову и пристально посмотрела на американского журналиста.

– Я бы разочаровала парижан, если бы проявила к ним неуважение, спев плохо.

– Но что вы скажете зрителям, которые заплатили за билеты, чтобы увидеть Каллас, а вы отменили выступление?

– Что я настоящий соловей, а не заводной.