Мария увидела на берегу толпу папарацци. Матросу, который спрыгнул на берег, чтобы привязать лодку, пришлось их расталкивать.

– Я пойду первой. Может, получив мои снимки, они оставят вас в покое, – сказала Мария, поднимаясь с места.

Когда она ступила на причал, раздались крики:

– Сюда, мадам Каллас.

– Улыбнитесь, Мария.

Она остановилась и немного попозировала, а затем кто-то спросил:

– Вы бросили пение, мадам Каллас?

Мария обернулась и рассерженно бросила:

– Оставьте меня в покое. Я в отпуске, разве не понятно?

Леди Черчилль, придерживающаяся принципа «никогда не жалуйся, ничего не объясняй», была явно шокирована этой вспышкой гнева, но ей пришлось признать, что репортеры отступили под натиском примадонны.

Мария тяжело вздохнула:

– Они – мое проклятие. Уверена, вы меня понимаете, леди Черчилль.

Та уклончиво кивнула.

Тина и Мария шли впереди по узкой кривой улочке мимо вереницы магазинчиков, торгующих кружевами и дорогими безделушками для туристов, которые с конца позапрошлого века облюбовали этот живописный маленький порт с разноцветными старинными домиками, уютно устроившимися среди зеленых холмов.

В одной из полутемных тесных лавочек Тина, Мария и леди Черчилль восхищались искусно сплетенными кружевами, которые показывала им вспотевшая продавщица.

Мария взяла мантилью и грациозным жестом накинула на голову.

– Какая тонкая работа!

– Ваш муж не захотел сойти с нами на берег, мадам Каллас? – спросила леди Черчилль, которая сочла мантилью слишком католической.

– Нет, бедному Тите нездоровится. Ему не по вкусу жизнь моряка.

– Тогда, боюсь, ему не понравится наш круиз. Средиземное море может быть довольно неспокойным. Я надеюсь, вам не придется прерывать отпуск.

– Мария, тебе обязательно нужно купить мантилью – она пригодится для посещения церквей, – вмешалась Тина. – Уверена, синьор Менегини скоро привыкнет к качке.

– Уинстон говорит, все дело в голове. Ни один моряк не почувствует дурноту, если на него наставлено ружье, – заметила леди Черчилль.

Мария рассмеялась:

– Надо проверить, не захватила ли я с собой револьвер.

Она повернулась к продавщице и оплатила покупку.

Тина потянула их из магазина.

– Аристо просто обожает море. Если бы он мог, то круглый год жил бы на яхте.

– Могу понять почему – там просто великолепно, – ответила Мария.

– Но даже Аристо не может проводить все время в плавании: время от времени ему приходится спускаться на землю, – сказала Тина, глядя на Марию.

Мария уловила в ее словах некий подтекст. Тина сделала ей предупреждение?

* * *

В тот вечер ужинали на палубе. Тина посадила Марию рядом с Черчиллем, а Аристо – в другом конце стола, рядом с Клемми.

Мария, облаченная в красное прямое шелковое платье в пол с шифоновой накидкой в тон, умело использовала ее, чтобы привлечь внимание Черчилля в нужный момент беседы, точно так же, как она делала это на сцене.

Черчилль что-то спросил об Афинах во время войны, и Мария рассказала историю, которая, по ее мнению, должна была расположить к ней государственного деятеля, не вполне осознававшего ее значимость.

– Тот пилот Королевских ВВС не говорил по-гречески; к тому же у него были светлые волосы и голубые глаза, как у мистера Монтегю Брауна. Он никак не мог разгуливать по улицам Афин – его бы сразу схватили итальянцы, – поэтому мы спрятали его в нашей квартире на улице Патиссион, перекрасили волосы в каштановый цвет, нанесли на кожу сок грецкого ореха и всем говорили, что это наш двоюродный брат Ставрос, приехавший с Пелопоннеса, и дожидались, пока Сопротивление сумеет организовать ему побег.