Она должна уехать – должна, но если она это сделает, то упустит возможность, которую олицетворял собой Онассис. Или же она могла бы вернуться в Милан, приступить к репетициям и отдаться своему таланту – тирану, который так долго управлял ею.

Или же остаться на борту и в первый раз в жизни поцеловать мужчину, от которого у нее появлялись мурашки каждый раз, когда он к ней прикасался. Она не осмеливалась зайти в мечтах дальше поцелуя, и все же его волосатая грудь не давала ей покоя. Она слишком долго не видела тела другого мужчины. Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз раздевалась перед кем-то, кроме равнодушного Менегини. Она прикусила губу, представив себя обнаженной перед Онассисом, и содрогнулась от желания. До ее именин оставалась неделя – неделя, чтобы отдаться чувствам, неделя, чтобы притвориться, что есть только здесь и сейчас. Неделя на то, чтобы просто прожигать жизнь.

VI

«Кристина» шла мимо греческих островов через пролив Дарданеллы к турецкому Измиру (бывшей Смирне), где Онассис родился и жил до шестнадцати лет.

В тот вечер он рассказал историю о том, как турки устроили массовую резню греков в Смирне в 1922 году.

– В те дни город населяли греки, армяне, турки и евреи. Мой отец Сократ был торговцем и поддерживал дружеские отношения с турецкой общиной. Моя бабушка Гефсимана говорила только по-турецки – ее предки издавна жили в этих местах. Даже ее Библия была на турецком. В то время в Смирне жило больше греков, чем в Афинах.

Но греческая армия начала активные действия в Малой Азии, и мой отец услышал от американского консула, что турки планируют нанести ответный удар и напасть на Смирну. Он отправил всех женщин – мою мачеху и сестер – на Лесбос с золотыми соверенами, зашитыми в нижнее белье.

Онассис оглядел сидящих за столом. Все внимательно слушали, кроме Тины, которая рассеянно смотрела на море, как будто давно знала эту историю.

– На следующий день прибыла турецкая кавалерия. Они заставили мужчин встать на колени на площади, а сами взяли ятаганы и начали делать вот так. – Онассис резко махнул рукой, и Мария вздрогнула.

– Я отлучился по делам отца и уже собирался возвращаться домой, когда увидел, как толпа мусульман ворвалась в собор и набросилась на митрополита Хризостома. Они выкололи ему глаза, а затем отрезали нос и уши и отрубили руки.

Аристо опустил взгляд на свои ладони.

Последовала пауза, и Тина запротестовала:

– Довольно Аристо. Уже поздно. Прибереги ужасные подробности на завтра. Ты же не хочешь, чтобы все мы мучились от ночных кошмаров.

Онассис поднял голову и взглянул на нее исподлобья. В его карих глазах стояли слезы.

– Пожалуй, ты права, Тина. Я слишком долго жил с этим ужасом и порой забываю, как страшно это звучит. Никогда не смогу забыть, как Божьего человека разрезают на куски.

За столом воцарилось молчание, а затем Мария спросила:

– Что случилось с твоим отцом?

– Турки увезли его в лагерь. Но ему повезло больше, чем моим дядям. Их казнили на главной площади, а тетя Мария с мужем и маленькой дочкой укрылись в церкви, которую потом подожгли турецкие солдаты.

Он на мгновение замолчал, окинув взглядом море, а затем продолжил:

– Мне удалось убедить солдат, что я слишком молод, чтобы воевать, и мне было позволено остаться в захваченном ими доме. Они терпели меня, потому что я доставал для них сигары и алкоголь. – Онассис посмотрел на Марию. – Жизнь показала мне, что ты нравишься людям, если можешь быть им полезен.

Тина зевнула.

– Прямо сейчас ты понравишься всем намного больше, Ари, если отпустишь нас спать.

VII

Когда тендер причалил к берегу, Онассис выглядел непривычно смущенным.