– Я в первый раз вернулся в Смирну с тех пор, как уехал в тысяча девятьсот двадцать втором году, – проговорил он.

Их уже ждали машины. Онассис сел вместе с Черчиллями в первую, а Тина с Марией и Монтегю Браун – во вторую. Экскурсия началась с белого здания с колоннадой – школы Онассиса.

– Я не отличался прилежанием, но был самым популярным учеником в классе, потому что у меня всегда были сигареты.

Черчилль помахал сигарой.

– Ты всегда был с табаком на дружеской ноге, мой дорогой мальчик.

Из школы они отправились в дом, где вырос Онассис. Белая краска выцвела, зеленые ставни были сорваны с петель. Но на створе железных ворот все еще виднелись инициалы Сократа Онассиса.

Аристо выскочил из машины – ему не терпелось взглянуть на свой старый дом, – но, увидев монограмму отца, он остановился и замолчал. Мария заметила, как его лицо исказилось от боли, когда он провел пальцами по греческим буквам – «сигма» и «омега».

Тина, одетая в полосатый розовый сарафан без бретелей, дополненный белыми лодочками и бантом в светлых волосах, ошеломленно огляделась по сторонам.

– Надо же, какой маленький домик. Я думала, твой отец был преуспевающим торговцем, Аристо?

Онассис проигнорировал ее реплику и толкнул калитку, но она оказалась заперта. Он повернулся и посмотрел на гавань.

– Я играл здесь каждый вечер. Мой отец с друзьями курил кальян, а мы носились вверх и вниз по этим ступенькам, притворяясь, что…

Он остановился, и Марии показалось, что в его глазах заблестели слезы.

Черчилль, должно быть, тоже это заметил. Он положил руку на плечо друга и сказал:

– Жаль, что я никогда не встречался с господином Онассисом-старшим, но поверь старику, он бы чертовски гордился тобой.

Онассис вытер глаза тыльной стороной ладони и улыбнулся Черчиллю.

– Он был бы очень рад, что я приехал сюда в такой именитой компании.

Говоря это, Онассис смотрел на Черчилля, но Марии показалось, что на секунду он перевел взгляд на нее.

Ей так хотелось подбежать к нему и поцелуями осушить слезы. Печаль внезапно сделала его настоящим: из хозяина волшебного королевства, который мог получить все по щелчку пальцев, он превратился в человека, жаждущего утешения.

– Здесь было так красиво. В саду рос гранат и много-много фиговых деревьев. Бабушка говорила, что в целом свете не было инжира слаще нашего.

Он направился обратно к машине, остальные последовали за ним.

Мария догнала Аристо.

– Что случилось с бабушкой? Она спаслась?

Онассис повернулся к ней, его глаза потемнели.

– Она отказалась уезжать с моими сестрами, но, когда начались пожары, отец уговорил ее сесть на корабль, отправляющийся в Грецию. Экипаж был турецким. Они увидели, что у нее есть деньги, и попытались отнять их. Моя haj neh была не из робкого десятка – она изо всех сил сопротивлялась, но у нее не выдержало сердце. Пассажиры-греки попытались откачать ее, но было слишком поздно. Когда они добрались до Афин, она уже была мертва. Ее похоронили на кладбище в Пирее. Я всегда навещаю ее могилу, когда бываю в городе. Но приходится говорить с ней по-турецки – она почти не знала греческого.

Мелькнувшая на его лице улыбка была совсем не похожа на привычный волчий оскал. Он выглядел как маленький мальчик, которого ужалила оса, но он все равно пытается быть храбрым.

Стоявшая неподалеку Нони Монтегю Браун сказала:

– Похоже, ваша бабушка была храброй и грозной леди.

– Да. Мои сестры иногда жалуются, что у них не было возможности получить достойное образование. Но я всегда напоминаю, они прошли школу бабушки Гефсиманы, и нет университета престижнее.