Черчилль поднял руки в знак протеста.

– О, мне бы и в голову не пришло настаивать, дорогая леди.

– После ужина мы собираемся смотреть «Огни большого города», – резко сказала Тина с другого конца стола.

– Я знаю, что это один из ваших любимых фильмов, – добавил Онассис.

– Так и есть. Я даже присутствовал на съемочной площадке!

И Черчилль продолжил рассказ о своем пребывании в Голливуде, который все с благоговением слушали.

В тот вечер подавали икру, но Мария не могла проглотить ни ложки.

Онассис удивленно посмотрел на нее:

– Что с тобой, Мария? У тебя пропал аппетит? Я заказал икру в честь твоих именин.

Мария покачала головой:

– Я так много увидела и услышала сегодня. Кажется, я пресыщена впечатлениями.

Онассис прошептал по-гречески:

– И больше ни на что не осталось места?

Мария посмотрела на него, приоткрыв рот. После того благословения возведенные ею защитные стены пали. Она наконец поняла, почему Норма предала свой народ ради мужчины, почему Тоска убила Скарпиа, почему Виолетта предпочла умереть в бедности. Ими овладело чувство, которое до сих пор она могла лишь вообразить.

Онассис увидел выражение ее лица и все понял. Он незаметно положил руку ей на ногу и стал поглаживать бедро через тонкую ткань платья. Мария умела сохранять бесстрастное выражение лица, но прикосновение его пальцев заставило ее вздрогнуть.

Усилием воли она сосредоточилась на рассказе Черчилля о Чаплине, но снова потеряла нить повествования, когда пальцы Онассиса заскользили вверх.

Ужин, казалось, длился вечно, хотя Тина строго следила за тем, чтобы время приема пищи не превышало одного часа. Мария почти ничего не ела, но поймала себя на том, что практически залпом выпивает бокал за бокалом холодного шампанского. В конце трапезы официант принес торт-мороженое и поставил его перед Марией.

– Это в честь твоих именин. Я знаю, как ты любишь мороженое, – сказал Онассис.

Мария не решилась заговорить. Онассис протянул ей нож.

– Быстрее! Режь его, пока не растаял.

– Вам следует загадать желание, – сказала Селия, с интересом разглядывая торт.

Мария закрыла глаза, и впервые в жизни ее желание не касалось голоса.

– Готово.

Она открыла глаза и начала резать торт. Все дамы, кроме Селии, отказались.

Черчилль взял протянутый кусочек, но даже не притронулся к нему. Видя, как он тает у него на тарелке, Мария взяла ложку и поднесла ему ко рту.

– Попробуйте же, сэр Уинстон.

Черчилль послушно открыл рот, и Мария начала кормить его с ложечки, пока лакомство не исчезло.

– Никогда не смогу устоять перед женщиной с ложкой, – сказал Черчилль, когда она закончила. – Это напоминает мне о первой любви – няне Эверест.

* * *

Когда Мария вошла в кинозал, все места в первом ряду были заняты. Онассис сидел между женой и Черчиллем. Мария устроилась позади рядом с Селией. Менегини уже ушел спать.

Она не смогла бы вспомнить ни одной сцены из фильма – невозможно было одновременно разглядывать затылок Онассиса и проявлять хоть какой-то интерес к Чаплину. В какой-то момент он положил руку на спинку кресла Тины, и на одно ужасное мгновение Марии показалось, что его ладонь вот-вот опустится на плечо жены. Но она так и осталась на спинке кресла.

Онассис сосредоточил внимание на Черчилле – следил, чтобы его бокал всегда был полон, и приносил сигары. Когда в зале зажегся свет, Черчилль всхлипывал. Клемми положила руку ему на плечо.

– Няня Эверест пожурила бы тебя за то, что ты выплакал все глаза из-за фильма.