— Я должна выяснить, что с ним случилось, отец, пожалуйста, помогите мне, — попросила я священника.

— Тебе стоит отправиться в Сантьяго, американочка, и заглянуть в самыезабытые уголки. Я могу познакомить тебя с людьми, которые помогут…

— Я сделаю это, как только смогу. Большое спасибо.

— Звони мне, когда захочешь, девочка. Теперь у меня есть мобильный телефон, но нет электронной почты, я не смог постичь тайны компьютера. Я сильно отстал в коммуникациях.

— Вы общаетесь с небесами, отец, вам не нужен компьютер, — сказала ему Лилиана Тревиньо.

— На небесах уже есть Фэйсбук, дочь моя!

С тех пор как Даниэль уехал, моё нетерпение возрастало. Прошло больше трёх бесконечных месяцев, и я волнуюсь. Мои бабушка и дедушка никогда не разлучались из-за вероятности того, что они не смогут снова встретиться; боюсь, это случится с Даниэлем и мной. Я начинаю забывать его запах, сильные прикосновения его рук, звук его голоса, его вес, которым он давилна меня. Логичные сомнения одолевают меня: любит ли он меня, планирует ли вернуться или наша встреча была лишь странной прихотью в походе. Сомнения и снова сомнения. Он пишет мне,это может меня успокоить, как полагает Мануэль, когда я вывожу его из себя, но Даниэль пишет мало и его сообщения редки; не все в мире умеют переписываться, как я, скажу без скромности, и мой любимый не говорито приезде в Чили — дурной знак.

Мне очень не хватает доверенного лица, подруги, кого-то моего возраста, кому я могла бы излить душу. Бланке наскучили мои воззвания расстроенной возлюбленной, а Мануэлю я не осмеливаюсь слишком надоедать, потому что теперь его головные боли стали чаще и интенсивнее, он обычно падает, и нет обезболивающих, холодных платков или гомеопатии, способных облегчить эти мигрени. Некоторое время этот упрямец пытался не замечать их, но под давлением Бланки и меня позвонил своему неврологу и вскоре должен отправиться в столицу, где и осмотрят этот чёртов пузырь. Он не подозревал, что я собираюсь сопровождать его, благодаря необыкновенной щедрости Мильялобо, предложившего мне деньги на билет и ещё немного —на карманные расходы. Эти дни в Сантьяго помогут мне сложить кусочки головоломки, из которых состоит прошлое Мануэля. Мне следует дополнить сведения даннымииз книг и интернета. Информация есть, мне нетрудно достать её, но это похоже начистку луковицы, слои за слоями, тонкие и прозрачные, а суть так и не достигнута. Я узнала о жалобах на пытки и убийства, которые были тщательно задокументированы, но мне нужно побывать в тех местах, где они произошли, если я хочу понять Мануэля. Надеюсь, мне помогут контакты отца Лиона.

Трудно говорить об этом с Мануэлем и другими людьми; чилийцы осторожны, они боятся обидеть или высказать прямое мнение, язык — это танец эвфемизмов. Привычка к осторожности укоренилась, а за ней скрывается много негодования, которое никто не хочет высказывать. Это как будто коллективный стыд: одних— потому что пострадали, а других— потому что получили выгоду, одних —потому что они ушли, других — за то, что остались, одних— потому что потеряли своих родственников, других —потому что они закрыли на это глаза. Почему моя Нини никогда не упоминала об этом? Она воспитывала меня, говоря на кастильском наречии, хотя я отвечала ей на английском, она брала меня с собой на чилийскуюпенью в Беркли, где собирались латиноамериканцы, чтобы послушать музыку, посмотреть театральные постановки или фильмы, и заставляла меня учить наизусть стихотворения Пабло Неруды, которые я едва понимала. Благодаря бабушке я узнала Чили раньше, чем попала сюда; она рассказывала мне о крутых снежных горах, о спящих вулканах, просыпающихся от ужасных толчков. От неё я узнала и о длинном побережье Тихого океана с его бушующими волнами и пенистой шеей, о пустыне на севере, сухой, наподобие луны, которая иногда расцветает как картина Моне, о холодных лесах, прозрачных озёрах, обильных реках и голубых ледниках.