Ага, так я не единственная на борту воровка печенья с шоколадной крошкой. Если команда поднимет бунт, нам обеим придется прогуляться по доске.

Когда я узнала о невероятной памяти Эстер, я спросила ее, зачем ей карточки. Она объяснила это так: она может запомнить целую симфонию, одновременную игру сотни музыкантов. Но если ее спросить, что делает гобой во втором такте третьей части, она не сможет сразу выделить эту информацию из всех звуков, которые запомнила. Карточки помогают ей их структурировать, выделять цветом, например духовые инструменты, чтобы не путать их со струнными и ударными. С помощью карточек она может проанализировать симфонию, линейку за линейкой, и изучить игру каждого инструмента. Без них внешний мир превращается для нее в страшное, сбивающее с толку месиво.

– Вот. – Она подняла ярко-голубую карточку, исписанную с обеих сторон ее аккуратным почерком. – Завтра, когда мы подойдем к секретной базе, нас будет ждать проверка.

Я попыталась сконцентрироваться. Горячая бутылка помогала, постепенно расслабляя стянутые в узлы внутренности, но боль все еще была такой сильной, что я ничего не соображала. В голове пульсировал голос Дева: «Опасность! Всем ЭВАКУИРОВАТЬСЯ!»

– Проверка? – выдавила я.

Эстер кивнула:

– Это стандартный протокол, когда кто-то приближается к базе. Тут так написано. Я не знаю, в чем она состоит. Кто-то должен удостовериться, что мы там по праву. В противном случае нас, скорее всего, уничтожат из какого-нибудь альттек-оружия.

– Этого не случится, – отрезала Нелинья.

– Да, – согласилась Эстер. – Потому что… – Она посмотрела на Нелинью. – Почему нет?

– Потому что мы придумаем, как пройти эту проверку, – мягко сказала она. – Пока Ана поспит. Мы говорили об этом, помнишь?

– Да, – подтвердила Эстер. – Ана, поэтому ты не умрешь. Спи.

Будто это так же просто, как выключить радио.

Хотя, может, так оно и есть.

Мне хотелось присоединиться к ним за столом, вместе подумать над проверкой. Но мой организм сказал твердое «хватит». Голос Дева стал последней каплей для моей и без того разлаженной таблетками, жаром и болью нервной системы, напоминающей бушующее море. И я хваталась за голоса подруг как за спасательный круг.

Я закрыла глаза и провалилась в блаженное небытие.

Глава 23

Мне приснилось Четвертое июля, когда мне было десять. Я лежала на пледе в ботаническом саду Сан-Леандро и ждала фейерверков.

Дев плясал вокруг, размахивая бенгальскими огнями. Мама сидела рядом со мной, ее лицо скрывала тень от широкополой соломенной шляпы. В ложбинке на ее шее блестела черная жемчужина. Она шевелила пальцами ног (она ненавидела обувь) в такт ревущему из динамиков маршу Джона Филипа Сузы.

Она опиралась на папину грудь, а он обнимал ее за талию. Мне было слегка неловко от столь явной демонстрации любви. Разве родителям можно обжиматься на публике?!

На папе были белая рубашка и белые льняные брюки, и его бокал с белым вином, казалось, светился в сумерках. Его блестящие черные волосы были идеально причесаны, а на губах играла улыбка Моны Лизы, будто он только что вынырнул из приятной фантазии.

Мама обвела взглядом спускающийся до озера луг, на котором росли маки, подсолнухи и немофилы, и довольно вздохнула:

– Когда я умру, развейте мой прах над этими водами. Такой красивый вид.

– Мама! – ужаснулась я.

Она мягко засмеялась:

– Дорогая, в смерти нет ничего постыдного. Она случается со всеми.

– Да, но можно мы не будем говорить о ней сейчас?

Она шутливо ущипнула меня за руку:

– Ана, о таких вещах нужно говорить, и говорить честно.