Как то ночью она проснулась от стука в дверь, спросила:

– Кто там?

– Миссис Лесли (так уважительно называли ее бойцы), пожалуйста, идемте в больницу! – возбужденно затараторил молодой голос из за двери. – Там… парень один… он ранен…

– Сейчас приду, – не дослушав, ответила Лесли и пошла одеваться.

Ребят, стоявших у входа в лазарет, она увидела издали – двое поддерживали третьего, в грязной, извалянной в песке одежде. Безвольно повесив голову, тот еле держался на ногах.

Спросила, подходя:

– Что с ним – пьяный?

– Нет, он… – начал один из парней, но тут раненый поднял голову.

Его лицо было разбито до такой степени, что едва можно было различить черты, глаза заплыли, из носа текла кровь.

– О, господи! – вырвалось у Лесли. – Он что, с мотоцикла упал?

– Нет, я… я сам виноват, – расквашенными губами пробормотал раненый. Только теперь она узнала светловолосого паренька из второго отряда – одного из тех, кого пару дней назад учила правильно делать переброс через плечо.

– Он заснул на посту, – пояснил поддерживавший его справа боец. – Хефе это заметил.

– Это Хефе его так? – переспросила Лесли.

– Да… я сам виноват, – повторил раненый.

Лечить его пришлось долго. Первые дни он не мог сам встать – так кружилась голова, лежал в полудреме, порой тихонько бредил, повторял одно и то же: «Пожалуйста… я виноват…» Отказывался от еды, Лесли еле удавалось напоить его отваром вороньего глаза – единственным доступным ей средством от сотрясения мозга.

И – ни единого слова протеста.

Лесли сама выросла на военной базе и знала, что солдаты, когда командир не слышит, в сердцах могут и послать его подальше, и обругать, если считают его поступок несправедливым. Тут же ничего подобного не было – все, что сделал с ним Джерико, паренек воспринимал как должное. Да и другие бойцы тоже.

– Ты еще легко отделался. Хефе тогда здорово рассердился! – сказал один из навестивших его приятелей; прозвучало это чуть ли не с восхищением.

Наконец молодость взяла свое – головокружение прекратилось, парнишка мало помалу начал вставать и через пару недель почти пришел в норму, лишь по вечерам еще болела голова. Лесли попросила Динеро временно, на месяц другой перевести его на какую нибудь легкую работу, не требующую езды на мотоцикле.

К ней самой Джерико явно благоволил и не стеснялся демонстрировать это на людях – мог и взять за руку, и приобнять, и с заговорщицкой улыбкой шепнуть на ухо что то смешное, словом, как правильно сказал сержант Калвер, вел себя с ней так, будто она была его давней подругой.

Порой он приглашал Лесли на завтрак, без всякого порядка и логики: то два три утра подряд она лакомилась в его обществе деликатесами (в том числе любимой им яичницей глазуньей), то неделю и больше вынуждена была обходиться едой из общего котла.

Сам он к ней пришел лишь однажды, вечером, опять с миской жареного мяса и кувшином вина. Вспоминал старые времена, весело посверкивая глазами, рассказывал забавные истории – и Лесли ничуть не удивилась, когда он вдруг придвинулся ближе, и она почувствовала его губы на своих.

Прикосновение, привкус вина – больше ничего: ни бегущих по спине мурашек, ни поднимающейся изнутри горячей волны желания. Просто прикосновение, с каждой секундой становившееся все более властным и настойчивым.

Она обвила руками шею Джерико и, как могла, ответила на поцелуй, понимая, что и это, и все дальнейшее придется принять как должное. Что ж – не так уж это и страшно: правда, в постели Джерико никогда не был особенно хорош (теперь, проведя почти год с Джедаем, Лесли понимала разницу), но и жестоким тоже не был.