Он уж было собрался обвинить ее в разглашении его профессиональных секретов, но она объяснила:

– Разумеется, я никогда не рассказываю ему или кому‑то еще подробностей, но я действительно сказала, что ты озабочен больше обычного.

– Озабочен?

– Да. Ситуацией с сыном Патты и тем, как он собирается решать эту проблему, – ответила она. – И этими бедными погибшими молодыми людьми. – Увидев выражение его лица, она поторопилась заверить: – Ничего этого я не упоминала, просто пыталась объяснить отцу, насколько трудно тебе в последнее время приходится. Не забывай, что я живу с тобой в одном доме и сплю в одной постели, так что и без ежедневных отчетов понимаю, что тебя беспокоит.

Она выпрямилась на стуле, словно решила, что разговор окончен и она может встать и пойти принести им выпить.

– Что еще ты сказала ему, Паола?

Он не собирался так легко сдаваться.

Она ответила не сразу, зато ответ был правдивым.

– Рассказала о недоразумении с Кадастровым отделом, о том, что предупреждение о демонтаже квартиры висит над нами как какой‑то бюрократический дамоклов меч.

Брунетти продолжал настаивать, он хотел знать всю правду:

– И какова была его реакция?

– Он спросил, не может ли он чем‑нибудь помочь.

Брунетти настолько устал за последние дни, что готов был махнуть рукой на происходящие за его спиной события и позволить им идти своим чередом. Однако ему было стыдно видеть спокойное двуличие Паолы – его жены, матери его детей, и он не смог промолчать.

– Я же велел тебе не делать этого! – повысил он голос, но тут же исправил свою резкость. – Я же просил тебя.

– Я помню. Поэтому я и не просила отца помочь.

– Не просила? Он сам догадался вмешаться в историю с нашей квартирой?

Брунетти почти кричал.

Она тоже рассердилась:

– Я не знаю, что он сделал! Может быть, он и не делал ничего.

Брунетти показал на конверт, который она держала в руках:

– По‑моему, все ясно. Я просил тебя не принимать от него помощь, не вынуждать его использовать своих друзей и связи.

– Но ты не видишь ничего предосудительного в использовании наших, – уколола она мужа.

– Это другое, – упорствовал он.

– Почему?

– Потому что мы маленькие люди. У нас нет его власти. У нас нет уверенности, что мы всегда получим то, что хотим, и всегда сможем обойти закон.

– Ты и в самом деле считаешь, что есть разница? – в изумлении спросила она.

Брунетти кивнул.

– В таком случае, кто такой Патта? – спросила она. – Один из нас или один из сильных мира сего? – Если ты думаешь, что для маленьких людей в порядке вещей пытаться обойти систему, но это неправильно для людей, обладающих властью, то кто тогда Патта? – Видя, что муж колеблется, Паола уточнила: – Я спрашиваю потому, что ты, само собой, и не пытаешься скрыть свое отношение к тому, что он делает, чтобы спасти сына.

Его окатило волной ярости.

– Сын Патты – преступник!

– Но он все‑таки его сын.

– И именно поэтому для твоего отца в порядке вещей попирать закон – потому что он делает это для своей дочери?

Как только эти слова слетели с его губ, он пожалел о них, и это сожаление смягчило его гнев, а потом и окончательно потушило его. Паола смотрела на него, приоткрыв рот от изумления, как будто он ее ударил.

Брунетти тут же пробормотал скороговоркой:

– Извини‑извини. Я… я не то хотел сказать. – Он откинул голову на спинку стула. Боже, закрыть бы глаза и забыть обо всем! – Мне действительно очень жаль.