– Давай я сперва помогу тебе перевязать рану.

– На это нет времени. Да и незачем. – Искромсанная уже вскрывала гемостатический бинт. – Это, конечно, прошлый век, но на время должно хватить. Я справлюсь. Надевай костюм.

– Можно ведь…

– Надевай! Живо!

Приказ мгновенно пробил пелену паники, обратившись напрямую к мышечной памяти. Отработанные движения, вызубренные наизусть алгоритмы действий. Искромсанная уже неделю вбивала их ей в голову, заставляя повторять снова и снова – в схронах и палатках.

– Достань запасной нарукавник из моего вещмешка.

Искромсанная сидела к ней спиной, запихивая бинт в рану. Она скинула верхнюю часть костюма, и Седеф увидела, что шрам тянется через всю спину и заканчивается почти на пояснице.

– Как это случилось? – Седеф и сама толком не знала, о чем спрашивает – о шраме или свежем ранении.

– Стегун, который чуть не оттяпал тебе руку… Я его схватила, и он проткнул меня острым кончиком, как скальпелем. Почти насквозь, сантиметров на двадцать вошло острие. Защитный механизм такой. – Она хмыкнула не то от боли, не то от досады. – Ты одеваешься или нет?!

Все из-за меня. Она ранена по моей вине.

– Уже одета.

– Так, теперь думай. Сколько до пункта?

– Семь часов быстрым шагом.

– Значит, пробежишься.

– Все так плохо?

– И даже хуже.

– Ладно, я пошла.

– Нет. Подожди.

– Чего ждать?

– Я тебя еще не проверила.

– Времени нет! – заорала Седеф.

– Уйми свой гнев. Никогда не пренебрегай мелочами, иначе в следующий раз шрамом не отделаешься.

Они с Искромсанной прошлись по всем пунктам списка. Визуально костюм был в порядке. Осмотр занял, казалось, не меньше часа, хотя на самом деле прошло минуты три.

Как только они закончили, Седеф пулей вылетела наружу.

И чуть не забыла застегнуть вход. Это по-прежнему случалось с ней всякий раз, когда она покидала палатку, хотя они провели в лесу уже неделю. От увиденного зрелища она замерла на месте как вкопанная, на несколько мгновений забыв обо всем остальном.

Красоту леса, переливающегося множеством неоновых красок, было не передать словами. Светящиеся ультрамарином, медленно покачивающиеся колонии волновника простирались на сотни, а то и на тысячи метров во все стороны. На свободных от волновника пространствах травяной покров представлял собой мерцающую сиреневую массу: так, передавая друг другу коммуникативные сигналы сокращениями устьиц-фотофор, общались одноклеточные биолюминесцентные дрожжецы.

Порхающие всюду микроптицы, казалось, впитывали это сиреневое сияние, бережно выращивая колонии дрожжецов на прозрачной кристаллической мембране, покрывающей их тельца.

Прямо как мы, подумала Седеф. Тоже защищаются светом от смерти, внимательно следя за целостностью фосфоресцирующих покровов. Только они едят землю и выращивают на своих хрустальных панцирях колонии светящихся дрожжецов, а мы используем аккумуляторы и микродиоды.

Вверх взмывали сияющие аквамариновые стебли деревьев-диадем. В далекой вышине их ветви сплетались, образуя единый радужный полог – пульсирующее многоцветье жизни.

Гибельное многоцветье, подумала Седеф, усилием воли заставляя себя увидеть в этом калейдоскопе иную реальность: тысячи сияющих голодных пастей всех форм и размеров. Своими острыми как бритва клювами фонареллы молниеносно отхватывали конечности – сразу и не заметишь; вострокрылы обволакивали жертву и кромсали на кусочки миллионами острейших клыков, которыми был выстлан их единственный пищеварительный орган – рот и желудок одновременно; скруты сперва оплетали добычу длинным змееобразным телом, покрытым алмазной чешуей, а затем, стремительно свивая и развивая кольца, смалывали ее в фарш.