– Да.

– Хорошо. Выходим.

И они шагнули сквозь заслон, оставив на полу кучку ее блестящих и весьма дорогостоящих ожиданий.

Седеф опять поднималась на тот самый холм, у подножия которого на них напал стегун. А теперь Искромсанная По Ошибке умирает – и это моя вина. Всего неделя прошла, а по моей милости гибнет одна из лучших лесных путеискательниц.

По дороге к вершине ей пришлось перебираться через массивные пластинчатые колонии каменной травы с очень острыми краями. Наверху Седеф осмотрелась. Сияющее поле золотисто-зеленых полипов раскинулось на полкилометра, и каждый шаг по его поверхности вызывал лимонные всполохи, которые молниями разбегались во все стороны от ее ног.

На этой пластине деревьев не было: поверхность каменной травы испещряли только скопления – от дюжины до сотни особей – неоново-голубой псевдопоросли. Они скоблили живую пластину своими выделяющими кислоту радулами и пускали в нее корешки.

Обо всем этом можно думать и на бегу. Да, в этом лесу я могу не только выживать. Я могу стремиться к познанию и пониманию.

– Это что, кладка зобача?

На первый взгляд сияющая гроздь напоминала светильники в коридорах жилого комплекса, но, присмотревшись, Седеф увидела, что гроздь состоит из продолговатых, испускающих багровое сияние яиц. Кладка свисала с ветки диадемы в мешочке из выщипанной и растянутой кожи родителя. На дне мешка даже виднелся отпечаток оскаленной физиономии зобача.

– Она самая.

Седеф присмотрелась еще внимательнее. За полупрозрачной сияющей скорлупой безмолвно плавали в амниотической жидкости эмбрионы.

– Поразительно!

– До схрона надо добраться засветло. Стык – самое опасное время. Когда лес меняет дневное свечение на ночное, мельчайшие изъяны в костюме становятся видны как на ладони.

– Да, мы это проходили. А еще Бейазит говорил, что есть животные, которые охотятся именно на Стыке. Их никто никогда не видел. Хищники…

– Хищники? – выплюнула Искромсанная По Ошибке и витиевато выругалась.

По слухам, у путеискателей был особый обсценный язык, обороты которого столь затейливы и поэтичны, что посторонним не так-то просто в них разобраться. Действительно, Седеф не вполне поняла, что именно Искромсанная сказала про Бейазита – вроде бы его отец появился на свет из плевка, исторгнутого вялыми пенисами ночекрыла?.. Или она ослышалась?

– Нас учили…

– Довольно! – Искромсанная вскинула руку. – Прихвати яйца.

– Не хочется их тревожить.

– Зобач повесил тут кладку специально для тебя. Иначе зачем она висит прямо над тропинкой? Я их не понесу, это твоя забота: знай свое место.

Когда пять часов спустя впереди показался схрон, Искромсанная забрала у Седеф кладку и бесцеремонно швырнула ее в заросли.

– Разве зобачи не высиживают свои яйца?

– Часть высиживают, а остальные бросают на видном месте. Зачем – мы не знаем. Но путеискатели давно заметили, что носить с собой кладку зобачьих яиц может быть весьма полезно, поскольку это дополнительный источник света и, следовательно, мера защиты. У нас вошло в привычку их собирать, а зобачи, не будь дураки, стали чаще подвешивать свои кладки вдоль тропинок, где нам легче их находить. Возможно, они хотят, чтобы мы распространяли их яйца на большие расстояния, как семена.

Когда Седеф и Искромсанная открыли люк и по узкому наклонному туннелю пробрались в основное помещение схрона, то обнаружили внутри еще одного путеискателя – молодого мужчину. Он был очень худым; его словно очинили, как перо. Стоя в нижнем белье посреди зала, он протирал свой костюм влажной тряпицей и, увидев новоприбывших, лишь пробормотал что-то в знак приветствия.