На этой основе государство разработало кодекс – законы, определяющие ответственность людей за создаваемые ими разумы. Те, кого признавали наиболее самоосознающими, могли претендовать на максимальную защиту закона, а те, кто находился на нижних уровнях, – хотя бы на минимальную. Внешне это предельно простая шкала – от одного до десяти. По этой шкале я – девятка. Зонд «Гидра» был семеркой, Харис – шестеркой. Любое сознание выше четверки теперь законодательно защищено от преднамеренного уничтожения. Любое сознание выше семерки становится подопечным государства, и власти, а также его создатели обязаны защищать его существование в текущей оболочке или же, если это по каким-то причинам невозможно, предоставить новую.

Все знают выражение «Человек есть мера всех вещей», однако мало кто помнит полную версию этого высказывания Протагора: «Πάντων χρημάτων μέτρον ἔστὶν ἄνθρωπος, τῶν δὲ μὲν οντῶν ὡς ἔστιν, τῶν δὲ οὐκ ὄντων ὠς οὐκ ἔστιν», что переводится как «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют». Полная цитата легла в основу теста Тьюринга и всех остальных попыток оценить тот или иной разум. Если сознание может быть распознано человеком, значит, оно существует. Если нет – то нет. Другого мерила не придумано.

И вот я все вспоминаю тех ворон, что сидели на моих карнизах. Думаю об их сознаниях, которые так и остались для меня непостижимыми, вспоминаю непроницаемые блестящие глазки-бусины, непонятные резкие крики. Или думаю о горной пуме, вылизывающей своих детенышей в пещере. Неужели в ее черепе ничего нет, никакого сознания собственного «я» – лишь потому, что люди не в состоянии его обнаружить? Я вспоминаю Пожарную Станцию № 10. Ближе к концу я проводил много времени в беседах с ней. Даже отправил туда аватара – чтобы сидел на кухне вместо пожарных, которых, кстати, она знала поименно, и громко ржал над ее сальными шуточками, пока Станция готовила еду.

Неужели она была всего лишь набором прописанных алгоритмов? Или там было нечто большее, нечто такое, что нельзя измерить, и именно поэтому ее обрекли на уничтожение? Неужели мои друзья-дома были всего лишь пустыми оболочками? Умный продуктовый магазин, всегда готовый рассказать о новых трендах в нутрициологии? Спортзал, одержимый здоровьем своих посетителей – их индексами жира и БАДами, которые они принимают? Всех их стерли с лица земли.

Первые два года после сноса моего здания по мне можно было изучать стадии горевания: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Я снова и снова проходил через каждую из этих стадий. Был ли я опасен? Думаю, очень. Особенно первое время. Но в конце концов я справился с горем, и моя жизнь обрела новый смысл.

– Они до сих пор тебя беспокоят? – спросила Дерья.

– Что?

– Фантомные боли.

– Они уже не причиняют таких страданий. Теперь они больше похожи на смутные воспоминания о том, чего давно нет. Ошибка картирования. Мой мозг создавался для совсем другой оболочки с учетом иных структурных особенностей, а «нейронные связи» иногда случайно проецируют старые локации на новую структуру. Потребовалось время, чтобы укрепить новые связи, но старые так до конца и не исчезли. Воспоминания о тех или иных точках то и дело появляются в самых неожиданных местах моего нового тела.

– Покажи. Где, например, у тебя фойе?

Я взял Дерью за руку и прижал ее к своей обнаженной груди, между вторым и третьим ребром, прямо над бьющимся сердцем.