Следующее находится в тридцати километрах отсюда, на поверхности ледника. Я попытаюсь туда добраться, хотя температура воздуха днем составляет минус сорок градусов Цельсия, ночью на двадцать градусов ниже, поэтому я вряд ли выживу. Однако выбора у меня нет, придется попытаться.

Этот журнал и мой отчет о провале миссии должны быть доступны резервной копии моего сознания на Земле. Больше не отправляйте меня на эту планету. Я не желаю умирать здесь снова.

Примечание: когда я очнусь на Земле – после смерти этой затерянной во льдах оболочки, – то хочу оказаться в теплом месте. Чтобы поблизости непременно стояла тарелка с горячей лапшой и чашка хорошего кофе. Пройдет шесть веков с момента моего отбытия. Надеюсь, лапша и кофе еще существуют.

Один мой приятель из Института однажды сказал: «Если тебе кажется, что все плохо, просто подожди: станет еще хуже».

Юмор висельника, знаю. Вообще-то дела часто идут на лад. Меняется время года, улучшаются погодные условия, ход времени притупляет горечь утраты.

Только не на этой планете.

Жидкой воды здесь нет. Впрочем, на леднике слышно, как в его синих толщах, на дне расселин, течет талая вода. А еще эти толщи движутся и смещаются, как на Земле. Что может быть причиной?

Вероятно, увиденное мною вчера позволит получить ответ.

Я сделал привал на нунатаке – горной вершине, окруженной льдами, – когда ледник вдруг запел. Лед застонал глубоким басом, мгновенно пробравшим меня до костей. В полукилометре от моего нунатака над поверхностью льда взметнулся белый столб. Сначала он был тонкий, затем стремительно стал набирать толщину. Даже сквозь камень я чувствовал движение льдов. Белая колонна поднималась все выше и выше. Сто метров. Двести. Триста. Лимонное небо заполнилось миллионами серебряных звезд, медленно оседающих на поверхность планеты, как снег. Встроенный в костюм сканер показал, что это водяной пар, мгновенно замерзающий в атмосфере.

Движение слоев ледника вызвано таянием льда не сверху, а снизу. Представьте кубик льда на раскаленной плите, который скользит по собственной талой воде. Так и ледники движутся над термальными источниками, залегающими на глубине нескольких километров. Источники проделывают себе пещеры и шахты в толще льда. Когда они пробивают последний слой – ледяную корку, – наружу вырывается столб пара: гейзер, прорвавшийся сквозь лед, а не сквозь камень.

Столб пара бил в небо целый час. Затем снизу раздался рокот, и поверхность ледника задрожала, как во время землетрясения. Столб оборвался и начал медленно рассеиваться в атмосфере: хроматическое облако, рой серебряных звезд. Хотя на поверхности ничего не изменилось, я понял, что сеть ходов и переходов, образованных этим источником, только что рухнула. Целая анфилада ледяных пещер размером с собор и галерей, пронзающих сине-черные слои льда, никогда не видевших солнца, прекратила свое существование.

Процесс возобновится. Жар снизу начнет проделывать новые ходы в ледяных толщах: пар будет искать отдушину.

Сколько здесь, интересно, таких отдушин? Нунатак стал казаться мне не горным пиком, а спасательным плотом. Покидая его, я чувствовал, что выхожу на минное поле. В любой момент у меня под ногами могла открыться отдушина. Или ледяная корка разорвалась бы, как бумага. Предупреждений ждать не стоило. И рядом не было никого, кто вытащил бы меня из разверстой бездны.

Последний серебряный отсвет в желтом небе. Тридцать километров до ближайшего хранилища. Если к нему вообще можно подобраться. Тридцать километров по ледяному полю, испещренному глубокими расселинами. Считай, я уже мертв.

В тот момент я нашел жизнь.

Я стоял на одном колене, глядя, как в небе гаснет след ложных звезд. А потом я опустил глаза и увидел…

Видимо, их принес ветер: собрал за бог знает сколько оборотов этой ледяной планеты вокруг ее солнца.