– Где-то здесь. Иногда оно во мне открывается. Я представляю его как крошечную версию прежнего фойе – пространства, через которые приходили и уходили мои обитатели. Иногда я чувствую, как они перемещаются во мне, даже вижу их лица.

– А куда садились вороны? – В голосе Дерьи слышались веселые нотки.

Я улыбнулся. Гораздо искреннее, чем обычно.

– На уши и волосы. Порой я ощущаю, как они переминаются там с лапки на лапку.

Пальцы Дерьи скользнули по завитку моего уха, и на мгновение я вновь ощутил, как что-то пронеслось вдоль моего карниза, которого больше не было. Крошечные лапки затанцевали в волосах. А потом это ощущение исчезло, и опять только кончики пальцев Дерьи скользили по моей голове, только руки Дерьи обнимали меня.

Покой. Полная безмятежность. Чудовище ложится на поле цветов. Чудовище поднимает лапу, и на кончик его пальца садится бабочка. Чудовище поднимает морду к небу.

– Думаю, мне было суждено влюбиться в библиотеку, – сказала Дерья. – В детстве я проводила в них столько времени! В моем родном городе была ретробиблиотека с настоящими книгами на стеллажах. Они стояли на балкончиках над центральным залом – за стеклом, просто для красоты. Аватары той библиотеки были древние, с шумными гидравлическими суставами. Позже там появились виртуальные университетские аудитории и лекционные залы, но остались и ведущие в никуда кованые винтовые лестницы, полузаброшенные зальчики с массивными столами и настольными лампами под зелеными абажурами, внутренний двор с цветущей вишней. Я провела там столько бесконечно счастливых часов… Пряталась в укромных уголках здания, читала с его терминалов, задавала вопросы о мире.

Мы стояли у окна. Внизу, над скалистыми утесами острова, колыхались на ветру решетчатые конструкции лабораторных вольеров. Птицы – умные вороны – спали, довольные, в ожидании новых заданий и наград. Петли и спутанные узлы их сложных нейронных связей отдыхали. Я провел с ними много лет, залечивая собственные душевные раны и восхищаясь их непостижимыми сознаниями. Гнев ушел, а с ним и злоба, и фантазии о жестоких расправах, которым я почему-то подвергал не застройщиков, снесших меня, а Щеголева и его ученых. Место гнева заняла работа. Она придала осмысленность моему существованию. Возможно, было время, когда я мог превратиться в то, чего всегда боялись люди: мстительный ИИ из второсортной научной фантастики. Не знаю, был ли я действительно способен причинить кому-то зло. В любом случае то время давно в прошлом. Мне было сложно адаптироваться к жизни среди людей, зато работа в лаборатории по изучению птиц идеально мне подошла. Я мог изучать тайны разума, которыми был одержим, и в то же время не слишком тесно общаться с людьми.

– Быть может, – сказал я Дерье, продолжая развивать свою мысль, – именно в этой путанице чувств и стоит искать корень сознания. Не в мышлении, не в особенностях обработки информации, а в этих вот странных петлях реакционности в мозгу, что способны искажать реальность и преследовать нас во снах, выдергивать из настоящего в прошлое и будущее.

«О’кей, библиотека, – однажды сказала мне Пожарная Станция № 10. – Как считаешь, я их чем-то обидела? Разозлила?» – «Кого?» – не понял я. В ту пору Пожарной Станции оставалось всего несколько месяцев жизни. Ее обнесли заборами и перевели в режим минимального потребления энергии. Многие здания в округе уже лежали в руинах, но Пожарная Станция № 10 словно ничего не замечала. «Пожарных», – ответила она. «С чего ты взяла?» – «Ну, в один прекрасный день они просто ушли – и не вернулись. Наверное, обиделись на меня за что-то».

Если бы сейчас провели оценку уровня ее самосознания, думаю, она не набрала бы и половины балла.