Энтони повернулся к Владимиру.

– Все нормально, Вова?

– Да, бвана.

Владимиру не пришлось смотреть на Энтони – он и так знал, что тот побагровел.

Наконец до него дошло, зачем он здесь. Он знал Энтони – точнее, знал одну его половину. Энтони решил, что теперь он узнает и примет и другую. Надеялся, что это возможно.

Зря.

– Далеко еще? – спросил Энтони.

– Неизвестно. В нескольких часах отсюда есть родник. Там, где он бьет из земли, образовалось небольшое озерцо. Утром, когда я выезжал, мамонт был там. Может, он и сейчас там, а может, ушел. Травы в тех местах много, вряд ли он уйдет далеко от хорошей воды. Выдвигаемся ночью, до рассвета. Если он вернется, мы подойдем с подветренной стороны и возьмем его.

12

От мальчика пахло много чем, но почти все запахи перебивала вонь адреналина, окутывавшая его тело подобно облаку. Вторым по силе был запах немытого тела – застарелого пота и нестираной одежды. Еще пахло здешней пылью, травой и пыльцой растений. Но под всеми этими запахами, прочно въевшимися в поры его кожи и волокна одежды, угадывались другие – запахи людей, Дамириных прежних сородичей. Их пищи, их образа жизни. Намеки на ароматы шампуней для волос и мыла разбудили память о далеком прошлом.

Мальчик шел рядом и почти непрерывно говорил. Он был на грани истерики, догадалась Дамира, и еще не отошел от шока.

Она думала, что больше никогда не услышит человеческую речь. Никто больше не заговорит с ней – вот так, как с человеком. Мальчик рассказал ей все, что узнал о ней, докторе Асланове и втором охотничьем отряде. Быть может, он полагал, что выменивает эту информацию на свою жизнь, и потому не смел замолчать: боялся, что тогда она передумает и растопчет его, как собиралась изначально.

Однако Дамира слушала его только вполуха. Они шли бок о бок в рассветных сумерках, и она понимала, что должна сосредоточиться на дальнейших планах доктора Асланова, но ее против воли уносило в прошлое.

Запах мальчика, прятавшийся под запахом страха, напомнил ей о дяде Тимуре. Так он пах, когда приезжал домой с вахты на Тимано-Печорском месторождении. Он всегда так пах – немытым телом и усталостью, табачным дымом других нефтяников. Сам он не курил.

Поэтому сейчас рядом с Дамирой шел дядя Тимур.

Еще от мальчика пахло костром. Значит, и Вагамунда шагал рядом. Пахло вареным рисом и рыбой. То был запах ее матери, и вскоре мама тоже примкнула к шествию. Мыльная нотка разбудила воспоминания о летнем лагере, Алексее и первом поцелуе. Его грязные волосы пахли точь-в-точь так же, как ее собственные, когда на берегу Васо-Ньиро она сняла шлем, чтобы помыть голову в ведре с водой.

Мальчик шагал рядом, а она вдыхала разные слои его запахов и вспоминала. Он был не просто собой, но постоянно меняющейся группой людей. Тимуром, Вагамундой, мамой, Алексеем из летнего лагеря, ею самой, а потом Мусой, Еленой, учительницей начальных классов (та, наверное, пользовалась тем же мылом). А в конце еще продавцом из скобяной лавки на той улице, где Дамира жила в детстве. От его куртки всегда пахло табаком. Образы людей то исчезали, то опять появлялись в многоликой массе. Одни лица превращались в другие, по мере того как одно воспоминание тянуло за собой второе, третье, четвертое…

Остальные мамонты тоже подходили к мальчику и касались хоботами его одежды, лица.

Самым юным мамонтятам, рожденным в степи, эти запахи были внове. Те, что постарше, вспоминали сейчас смотрителей зоопарка и свою прежнюю жизнь – более сытую, удобную, упорядоченную. Несвободную.

Из забытья ее вывела мысль: они решили, что могут убивать нас ради наживы. Что нас можно использовать – рубить наши тела на куски, продавать и таким образом финансировать проект.

Повернувшись к мальчику, она увидела Мусу с винтовкой за спиной.