Сейчас она слушала теплые вибрации дядиного голоса, рисуя в воображении мир, который дядя ткал из слов, и клевала носом. Если хорошенько прислушаться, она могла различить мягкий стук снега по стеклу – россыпи пунктуационных знаков между киплинговскими строками.

Она приставала к Страусихе, своей долговязой тетке, и спрашивала ее, отчего у нее на хвосте перья растут так, а не иначе, и долговязая тетка Страусиха давала ей за это тумака своей твердой-претвердой ногой. Она приставала к своему длинноногому дядьке Жирафу и спрашивала его, почему у него на шкуре пятна, и длинноногий дядюшка Жираф давал ей за это тумака своим твердым-претвердым копытом. Но и это не отбивало у нее любопытства. И она спрашивала свою толстую тетку Бегемотиху, отчего у нее такие красные глаза, и толстая тетка Бегемотиха давала ей за это тумака своим толстым-претолстым копытом. Но и это не отбивало у нее любопытства. Она спрашивала своего волосатого дядьку Павиана, почему все дыни такие сладкие, и волосатый дядька Павиан давал ей за это тумака своей мохнатой лапой. Но и это не отбивало у нее любопытства!

Прежде. Давным-давно. В те времена, когда дядя Тимур был жив и мама тоже была жива. В те времена, когда зимой снега наваливало столько, что узкая тропинка до школы превращалась в извилистый белый каньон. В те времена, когда ее личность еще была облаком пылинок-возможностей, готовых начать формироваться вокруг любого другого угодившего в него скопления пыли. Когда подаренный дядей плюшевый слон, обретя гравитацию, начал притягивать к себе эти пылинки и они все уплотнялись, пока не произошел взрыв. И получилась звезда, света которой хватило на всю ее жизнь.

Сидя на полу в своей комнате, дальний конец которой растворялся в красной пустыне, она увидела, как Вагамунда пихнул в костер вылетевший оттуда уголек. «Что ж, Дамира… думаю, есть люди родом откуда-то – как я. И люди родом из ниоткуда, как ты. И те и другие наделены силой».

Тогда, у костра, эти слова больно задели Дамиру, хотя Вагамунда не пытался ее обидеть. В Африке она всегда ощущала непрочность своего положения. Он был родом оттуда. А она нет. Она ходила в школу, учеба в которой длилась вечность, а потом поступила в университет, где изучала слонов (и параллельно биологию с экологией), узнавала подробности о слоновьем мире, казавшемся ей тогда чем-то туманным, расплывчатым и невесомым. Эдакой колониальной Африкой Киплинга – сказочным миром, созданным на потеху белому европейцу. Миром, далеким от настоящих проблем жителей и обитателей настоящего континента, имя которого носит.

Однако с годами слон обрастал плотью и кровью. Слон, который поначалу был для нее лишь плюшевой игрушкой, потом картинкой в книжке, а потом предметом тщательного изучения, наконец стал живым зверем, которого можно потрогать. Он стал настоящим. Стоило ей однажды прикоснуться – под бдительным присмотром махаута – к шкуре живого слона, она пропала. Пути назад не было. Потрогав слона, Дамира поняла, что останется с ними навсегда. Останется в их настоящем, не сказочном мире. Сперва она работала в лесах Мьянмы, где осматривала и взвешивала слонов, выводила им глистов. Затем переехала сюда, в Кению, на берега Васо-Ньиро, чтобы патрулировать территорию национального парка и собирать образцы слоновьего помета и крови.

А потом – хотя она изо всех сил пыталась задвинуть эти воспоминания подальше – она сражалась бок о бок с друзьями, пока все ее друзья не погибли.

И она тоже погибла.

Да, так и есть: Дамира умерла. Это существо, которое носило имя Дамира и помнило детскую комнату, где маленькая девочка в полусне слушала дядино чтение, было другим существом. И та Дамира, что сидела у костра и боялась никогда не найти себе места рядом с любимым другом, – это больше не она.