Эта же Дамира, это существо, сохранившее множество воспоминаний, было лишь картой сознания давно умершей женщины – картой, вложенной в тело и мозг мамонта, в его массивный скелет, плоть и сенсорную систему. Эта Дамира…

Нет, осеклась она. Тот, кто помнит, – жив. Та Дамира жива, она настоящая. Я здесь. И этого довольно. Я здесь, в степи, и в комнате, где дядя читает мне книжку. И у костра с Вагамундой, чьи истории о Гонконге по-прежнему живы в моей памяти. А значит, он тоже живет – во мне.

Я изменилась, это правда. И даже воспоминания мои изменились, ведь теперь я все воспринимаю иначе. Однако я здесь.

А Вагамунда ошибался: мы все родом откуда-то. У всех есть прошлое. Мы возникаем из наших воспоминаний; когда их набирается достаточно для прочной опоры, мы делаем шаг вперед и идем – в будущее, которое сумели представить благодаря им. Мы постоянно черпаем силы в прошлом, оно формирует и преображает нас на протяжении всей жизни, а мы формируем и преображаем его.

В самом деле, вспоминая теперь во всех подробностях подаренного дядей слона, она заметила одну странность. Игрушка была несуразная, ее наверняка сшили на какой-нибудь фабрике под Томском, где прошло Дамирино детство, а придумали люди, никогда в жизни не видевшие живьем ни слонов, ни других зверей, которых они пытались изображать. Дешевый плюш, темные пластиковые глаза и толстые белые бивни, которые быстро обвисли, когда набивка внутри слежалась.

Однако плюшевый слон был не серый, а коричневый. Тогда она не придала значения цвету: в конце концов, бывают ведь и розовые плюшевые слоны, и фиолетовые, и салатовые.

Теперь же Дамира увидела, что круг замкнулся. Тимур подарил ей вовсе не слона. Той первичной пылинкой, вокруг которой позже сформировались ее представления о собственном будущем, был мамонт.

А теперь она сама превратилась в мамонта.

В той комнате, из прошлого, Дамира встала с кровати и подошла к окну. Издалека доносился треск костра, и Вагамунда тихо рассказывал ей про Гонконг. Еще дальше, в темноте, патрулировал территории парка Муса, который пока что был жив.

Дамира подошла к окну и положила ладонь на раму.

Снег падал отвесно сквозь пятна света вокруг фонарей. Шкуры мамонтов, стадо которых толпилось под окнами, были усыпаны белыми хлопьями. Новорожденный мамонтенок, которому не исполнилось еще и месяца, бегал туда-сюда от мамы к тете, хоботом подбирая снег с тротуара и подкидывая его в воздух.

Они тоже там были. Были всегда. Даже прежде, давным-давно.

– Они все еще там.

Рядом стоял мальчик Святослав. Он опустил на глаза визор и стоял, слегка раскинув руки в стороны, управляя дроном движениями запястий и пальцев.

– Они все еще там. Нашли два перевернутых «Бурлака» и трупы водителей. Тот, которого остальные зовут Владимиром, хочет уходить как можно скорее, а доктор Асланов… Не знаю. Он молчит, за последний час ни слова не проронил. Тот, что с винтовкой, Энтони, взобрался на крышу «Бурлака», который мы не тронули. Несет караул или вроде того.

Темене таскала по траве куртку Константина, поддевала ее бивнями и хлопала себя ею по спине, как будто проверяла, насколько удобно отмахиваться ею от мух. Мамонтенок по имени Боронгот то и дело подкрадывался к валявшейся на земле винтовке, трогал ее хоботом и тут же давал стрекача, превратив свой страх в игру.

Мальчик, Святослав, повел рукой и снял с головы гарнитуру. У него на коленях лежал обруч «Александр» и наушник от него, найденный в степной траве.

Бежать охотник даже не пытался – только один раз пальнул из винтовки в воздух и замер в ожидании.