от такой же безжалостной логики той жизни,  где каждый  кует

свое  мелкое  счастье в одиночку.  И плевать ему на всех ос-

тальных,  на горести и слезы,  будь то огорчения и страдания

какой-то  девушки  или тех,  кто стал на его деловой дороге,

все равно...  Но не могу же я сказать об этом  ей,  плачущей

Мэджи, не могу, если бы и хотел!.."

   Джеймс гладил ее голову,  ласково перебирал пальцами мяг-

кие волосы и поражался своей смелости: он прикасается к Мэд-

жи, к ее душистым бронзовым волосам! Вот он, кажется, мог бы

даже прижаться губами к ним - и ничего!  "Нет,  нет, это не-

мыслимо!" - вдруг сообразил он.  Девушка плачет, у нее боль-

шое горе,  она только потому и прижалась к нему так доверчи-

во, что ей сейчас все равно, кому пожаловаться, у кого найти

защиту.  А он...  он позволяет, чтобы ему в голову приходили

такие шальные мысли,  от которых отчаянно  бьется  сердце  и

стучит в висках,  потому что в этих мыслях и чувствах, пере-

полняющих его,  содержится та святая святых всего моего  су-

щества,  та неосуществимая дерзкая мечта,  о какой можно ду-

мать только наедине, лихорадочно убеждал он себя, о чем мож-

но написать в потаенном дневнике,  наглухо запирая его после

этого в ящике стола, и нельзя, нельзя говорить вслух...

   "Конечно, об  этом говорить нельзя,- пришел Джеймс к неп-

реложному выводу.- Ни в  каком  случае",-  повторил  он  как

клятву.

   И тут же,  ужасаясь своим словам,  он неожиданно  сказал,

глядя куда-то в сторону:

   - А я,  Мэджи, писал вам. Много-много писал. Нет, нет, вы

не думайте, не для вас, а для себя...

   Может быть, она не услышала. "Он, хоть бы не услышала", -

мысленно взмолился Джеймс,  чувствуя, как от охватившего его

вдруг волнения покрываются испариной его ладони и даже паль-

цы,  все еще прикасавшиеся к ее волосам.  Но Мэджи услышала.

Она приподняла голову,  спрятанную до сих пор у него на гру-

ди, и недоумевающе спросила:

   - Как это "мне" и не для меня, а для вас?

   В ее заплаканных синих глазах светилось удивление.  Боль-

шие ресницы были еще мокрыми от слез, мокрыми были и щеки, и

круглый, по-детски вздернутый подбородок.  Но пушистые изло-

манные брови изумленно поднялись, и свежий, точно умытый ро-

сой, рот с остатками помады тоже с любопытством приоткрылся.

"Совсем как дольки апельсина-королька,- подумал  Джеймс.-  У

них под кожицей как раз такие красные брызги..."

   Слова Джеймса,  очевидно,  поразили Мэджи своей неожидан-

ностью, так как она переспросила:

   - Мне, не для меня, а для вас?.. Это непонятно, Джеймс!

   "Вот так  всегда  бывает,-  с  отчаянием подумал Джеймс.-

Сболтнешь случайно - и как это только у меня вырвалось!  - а

потом неизвестно, что делать".

   Он торопливо заговорил, как бы стремясь под этой торопли-

востью скрыть свою растерянность:

   - Я хотел с-сказать,  что иногда... иногда я п-пишу днев-

ник... и там кое-ч-что касалось вас, Мэджи...

   "А, черт... Почему "кое-что", когда почти все, и она обя-

зательно поймет!" - ужаснулся Джеймс.

   И хотя он только подумал это, Мэджи уже сказала:

   - Тоже не выходит, Джеймс.