— Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть! — послышалось сзади.

Анна приостановилась, оглянулась в темноте, поспешила запустить руки в карманы.

— Леонович! Ты-то что здесь делаешь?

— Такой же вопрос у меня к тебе!

— Развлекалась немного.

— Получилось?

— Не очень! Деньги украли!

— Ну конечно!

— Не веришь? Даже на такси нет!

— Проигралась, значит… Помнишь, ты обещала к концу года вернуть должок!

— Так ведь время еще есть!

— Думаешь?

Запах ее платка, волос, смешанный с неизвестным ему ароматом духов, одурманил брошенного любовника. На мгновение даже показалось, что все было как раньше. На него с неповторимой нежностью смотрели желанные обворожительные глаза, и словно ему одному светило сияющее улыбкой лицо удивительной роковой красавицы. Валентин испытал чувство небывалого подъема, как будто оказался на вершине блаженства. Им обуяла страшная сила телесного возбуждения и навязчивого желания. Он подался вперед, чтобы поцеловать. Чудилось, вся жизнь зависит от того, поцелует или нет, однако Анна грубо отстранилась от него. Ноги налились железом. Обида за разрушенный семейный очаг и отобранный прибыльный бизнес накрыла с головой. Сердце Леоновича забилось страшно. Со странным чувством, словно прощаясь с тем, что было между ними когда-то, он глянул на нее и, недолго думая, сломал все одним махом: занес огромный кулак и двинул им в челюсть. Женщина в белом пальто упала в сырую грязь.

Леонович нервно сунул ей в ладонь смятую купюру.

— Реальность удивительней вымысла. Это тебе на такси. Верни долг. Жду до понедельника.

— А не то что?

— Понемногу буду отжимать, как сегодня с Вазгеном!

— Так это твоих рук дело? Пошел в задницу! — сказала она, стиснув зубы.

Депрессия

Сидельцы, прилипшие к столу, давно уже перестали обращать внимание на лежащего на верхней шконке чудаковатого очкарика и только бранились меж собой за картишками. Встретили арестованного Кирсанова-старшего как принято: рассказывай, мол, мужик, чьих будешь и по какой статье. Только ничего вразумительного новичок не сказал, лишь, невнятно испросив, где свободное место, заскочил кое-как наверх, уткнувшись в тощую подушку, и замолчал. Не спал, просто лежал не двигаясь. Похоже, в своем депрессивном желании уединиться, пусть даже воображаемо, он преуспел. У новенького явно нарушился сон, несколько дней он не спускался и, соответственно, не притрагивался к баланде, подаваемой в алюминиевых мисках. Трудно было не заметить, как он подавлен, опустошен, как от бессилия опущены его руки. В тяжелом своем состоянии он излучал апатию ко всему, что его окружало. «Неужто внезапный арест так повлиял на состояние новичка?» — недоумевали сокамерники.

— Слышь, мужик, стоит ли так убиваться? Ну арест, несвобода, это же все временно, ей-богу! — успокаивали они.

Но Кирсанов не реагировал.

— Слушай, ты хоть как-то подай признаки жизни! — не унимались подследственные. — Или тебе веревку с мылом дать в помощь?

— Да отстаньте от него, пусть лежит.

Вскоре бывалые сокамерники по внутренней связи простучали по стенам. И до них дошел слух, мол, в камере с ними находится отец того мальца, что пытался зарезать учительницу. И подумав, что яблоко от яблони недалеко падает, мужики не стали связываться с желторотым чайником, кабы чего не вышло: авось отойдет от шока, подправит нервы и сам спустится да потолкует с ними уважительно.

За решетчатым окном чернела безграничная тьма. Сквозь большие щели задувал студеный ветер, от которого веяло желанной свободой, и Виктору Алексеевичу сделалось страшно.