говорю, ты выжатый лимон, и хоть не одного, а пятерых убей, лучше от этого

не станешь... Он вскочил, схватил стул - я прямо испугалась, что он

разобьет мне голову, и тут, видно мне подвернулась пепельница... и...

   - И ты разбила ему голову, - заканчиваю я, так как пауза становится

слишком тягостной. - Найди мне перчатки Димова или лучше всего резиновые,

если есть.

   Мери поднимает глаза, полные недоумения, она, кажется, все еще не

может прийти в себя, потом бросается в соседнюю комнату за перчатками.

   - И тряпку какую-нибудь или полотенце! - кричу ей вслед.

   Она приносит резиновые перчатки оранжевого цвета, в каких женщины

обычно моют посуду, и зеленую косынку. Я иду к покойнику и, натянув

перчатки, бысто обыскиваю его. Из всего найденного оставляю у себя только

красную записную книжечку. Записная книжка убитого вещь опасная, поскольку

она может служить неопровержимой уликой, но эта хранит столько данных и

имен, что я никак не могу бросить ее на произвол судьбы.

   Потом заменяю брелок и прячу скорпиона в свой карман.

   Найденным в жилетном кармашке Димова секретным ключом отпираю его

кабинет и здесь тоже произвожу обыск, но без особых результатов, так как

многое из того, что я нахожу, мне уже знакомо.

   Поднимаю валявшуюся на полу в холле пепельницу и возвращаюсь в

комнату с зеркалом. В сущности, мне бы следовало просто-напросто уйти,

предоставив женщину ее судьбе, но я не в силах так поступить.

   - Утром, когда ты вернулась, тебя кто-нибудь видел? - спрашиваю.

   - Портье меня видел.

   - Это не очень хорошо. А потом ты выходила?

   - Никуда не выходила.

   - А к тебе или к Димову приходил кто-нибудь?

   - Никто.

   - Соседи, инкассаторы - никто?

   - Ни души.

   А ты звонила кому-нибудь по телефону или сюда кто звонил?

   - Только ты.

   - Ладно, - говорю я. - В таком случае запомни хорошенько эту версию

и, если тебя начнут спрашивать, тверди одно и тоже: сегодня утром ты

обвенчалась с Младеновым. Это легко доказать. Потом ты пришла сюда -

забрать кое-что из своих вещей, к обеду вернулась к Младенову и больше

сегодня от него не выходила. Ясно, да?

   Она кивает с искрой надежды в усталых, испуганных глазах.

   - А сейчас сложи в чемоданчик кое-какие самые необходимые вещи.

   Мери открывает спальню и начинает рыться в гардеробе.

   - Но ведь мне все это необходимо...

   - "Все это" никуда не денется. Нам важно инсценировать переселение к

Младенову. Возьми одно платье и немного белья и сунь все вон в тот

чемоданчик.

   Пока Мери снаряжает чемодан, я обхожу комнаты и тщательно протираю

тряпкой выключатели и дверные ручки, к которым мы прикасались. Потом беру

пепельницу, заворачиваю ее в остатки злополучной фаты, чтоб причина и

следствие были вместе, и тоже запихиваю в чемодан.

   - Значит, пошли, - говорю. Больше ты ни до чего не дотрагивайся. Я

сам буду открывать двери и гасить свет. И моли бога, чтоб нам кого-нибудь

не встретить, по крайней мере тут, поблизости. Когда придем к Младенову, я

все ему объясню, а ты вымой как следует пепельницу и сожги фату всю без

остатка. Потом ложись и обо всем забудь.

   Я беру чемоданчик и иду, сопровождаемый женщиной. Свет выключен

везде, кроме холла и прихожей. Квартира заперта, и я стаскиваю резиновые

перчатки с чувством облегчения, испытываемого хирургом после только что

законченной тяжелой операции, и прячу их в карман.