отделение, заказываю срочный разговор с Марселем и связываюсь с Лидой,

чтобы узнать, соблюдает ли она мои инструкции, и дать ей кое-какие

дополнительные наставления. Потом снова сажусь в свой драндулет  и

возвращаюсь в город, минуя, однако, улицы, где можно столкнуться с

неприятными знакомыми. Возле вокзала Сен-Лазер я въезжаю на Римскую улицу,

изобилующую радиопринадлежностями, как Рю де Паради - изделиями из

фарфора.

   Микрофончик, небольшой усилитель и несколько метров  проволоки,

приобретенные мною, вызвали бы, наверное, насмешливую улыбку у любого из

моих коллег, но ничего не поделаешь, подчас обстоятельства вынуждают

поступать чисто любительски, используя подручные средства. Заперев пакетик

в перчаточном ящике, еду дальше. На площади Сен-Огюст забегаю в кафе и

съедаю свой каждодневный бифштекс с картофелем. Невзирая на то, что после

обеда я выпил двойной кофе, мне ужасно хочется спать, и я прихожу к мысли,

что могу позволить себе поспать часика два до того, как приступить к

дальнейшему.

   Подъехав к дому, я без особого удивления устанавливаю, что два

знакомых мне в лицо эмигранта уже ждут моего прибытия, сидя в обшарпанном

"оппеле" и вооружившись газетами. Они смотрят на меня, только чтоб

убедиться в моем появлении, и я с полным спокойствием перебираю ногами

свои девяносто две ступени, подымаюсь к себе.

   Прежде чем лечь в постель, заглядываю на всякий случай под газовую

плиту, чтоб проверить, все ли там на месте. Устройство лежит там, где я

его оставил. Однако печка все же была сдвинута в мое отсутствие - волосок,

использованный мною в качестве приметы, испарился.

   Следующий по порядку. И снова не я. Мы провожаем Димова. И Димов

будет покоиться недалеко от Гейне и Стендаля. Для него это прекрасная

возможность познакомиться на том свете с именами писателей, о которых при

жизни он едва ли слышал. Версия нашего домашнего врача с огромной головой

и в темных очках все та же - "разрыв сердца". Очевидно, в кармане этого

человека других диагнозов нет. Пробитый висок прикрыт цветами, и его не

видно. Вообще какой смысл поднимать шум вокруг какого-то семейного

скандала? Но среди эмигрантов опять тайно распространен слух, что и эта

смерть - дело рук коммунистов.

   Может быть, именно поэтому, а может, потому, что сегодня нет ни

одного интересного матча, на кладбище собралось человек сто.  Цвет

эмиграции в полном составе. Я тоже тут.

   Признаться откровенно, покойный не фигурировал в списке моих друзей.

Но это не имеет значения, так как у меня совсем нет друзей. И потом я

пришел сюда не столько ради покойника, сколько ради двух-трех живых. Один

из них - в черном костюме, с благородной старческой осанкой и вызывающе

выставленным вперед кадыком - произносит в данный момент надгробное слово.

После того как три дня назад он говорил о молодой гвардии, сегодня он

отдает дань старой - испытанным борцам, к числу которых принадлежал и

покойный, до последнего вздоха хранивший верность национальным идеалам. И

вообще слова расточаются щедро, поскольку они ничего не стоят и поскольку

для некоторых людей нет ничего приятнее,  чем  упиваться  мелодией

собственного голоса, особенно торжественно-траурной.

   За часы, прошедшие с момента нашего расставания, Младенов обрел еще

бОльшую уверенность. В конце каждой фразы он запрокидывает свое темя с

реденькими седыми волосками, как бы спрашивая: "Хорошо сказано, не так

ли?" - и часто выбрасывает вперед костлявый кулак, будто собираясь дать

кому-то в нос.