— Чак, послушай, — я по-дружески положил ему руку на плечо, заставляя остановиться. — Твой дракон — это не просто ящерица-переросток с комплексом бога. Подумай сам. Он — последний из своего рода. Он видел, как рухнула его цивилизация. Он стар, как эти горы, и одинок, как последний носок в ящике. Он не должен орать, как гопник в подворотне. В его голосе должна быть тоска. Трагедия!

Чак замер и уставился на меня. Его безумные глаза на секунду прояснились.

— Трагедия… — прошептал он, словно пробуя слово на вкус. — Одиночество… Кацу, ты чёртов гений! Больше трагедии! Пусть он страдает, как Король Лир, потерявший всё своё королевство!

Он выхватил у меня сценарий и, что-то бормоча про Шекспира и вселенскую боль, понёсся к актёру озвучки. Я усмехнулся. Дёрнуть за нужные ниточки творческой души — это как отобрать конфетку у ребёнка. И даже приятнее.

Осветители выстраивали свет, операторы колдовали над камерами, гримёры малевали на лицах актёров боевую раскраску. Здесь каждый был на своём месте. И все они верили в то, что мы делаем.

Их ауры — голубые от сосредоточенности, зелёные от надежды, жёлтые от творческого азарта — смешивались в один мощный, вибрирующий поток. Эмоции, надежды, страхи, азарт — всё это сливалось в один пьянящий коктейль. И я был в самом его центре, словно бармен.

Тут я поймал на себе взгляд Йоко. Она стояла чуть поодаль и смотрела прямо на меня. На то, как я только что «починил» её режиссёра, на то, как спокойно и уверенно я себя чувствовал в этом бедламе. В её взгляде было удивление и лёгкий испуг.

* * *

Наконец, всё было готово. Актёры замерли на своих местах. Камеры нацелились. На площадке повисла такая тишина, что было слышно, как у кого-то в животе урчит от голода. Даже неугомонный Чак застыл, впившись взглядом в монитор.

— Мотор! — его голос прорезал тишину.

Первый кадр. Главный герой выходит на площадь своего разрушенного города. Камера медленно плывёт над ним, показывая масштаб разрушений. Актёр играл гениально. В его глазах была вся боль и ярость последнего императора, потерявшего всё.

А дальше…

* * *

— Снято! — заорал Чак.

В этот момент по всей площадке прокатился один общий, дружный выдох облегчения. Словно сотня человек одновременно отпустила то, что держала в себе последние несколько часов. А потом — взрыв аплодисментов, радостный гул, движение, подготовка к следующей сцене.

Я стоял в стороне, и на моих губах играла лёгкая улыбка.

Ах, вот он, вкус успеха. Сладкий, как первая грешная душа после долгого поста. Чёрт возьми, я обожаю эту работу.

* * *

Юко, поджав под себя ноги, утопала в дорогом дизайнерском диване. На ней был уютный кашемировый свитер и свободные шёлковые брюки — идеальная униформа для того, чтобы грустить в одиночестве. Рядом, на столике, стоял бокал с вином. В руках она держала планшет, где на экране униженно мямлил Джонатан Блэк.

— Какие же вы всё-таки свиньи… — прошептала она в тишину, и её голос прозвучал чужим.

С раздражением она отшвырнула планшет на мягкое сиденье.

Она обвела взглядом квартиру. Безупречная чистота, дорогая мебель, всё на своих местах. Слишком идеально. Словно в музее, а не в жилом доме. Юко поднялась и подошла к огромному окну. Внизу, словно рассыпанные сокровища, переливался огнями ночной Токио.

В тёмном стекле отражалась её одинокая фигурка на фоне гигантского, безразличного города. Она облокотилась о стену и обернулась.

Её взгляд бесцельно блуждал по комнате, пока не зацепился за что-то на полке. Там, среди книг и безделушек, лежало оно.