И тут она это почувствовала. Тихий, настойчивый зов. Это было какое-то странное ощущение, будто невидимая ниточка протянулась от этого яйца прямо к ней, к самой её сущности, и легонько потянула. Её дух кицунэ встрепенулся.

Она, сама не понимая зачем, сделала шаг к полке. Потом ещё один. Но чем ближе она подходила, тем сильнее становилось это странное чувство. Любопытство, смешанное с необъяснимым, первобытным страхом. Это было что-то чужое. Древнее. Властное. И оно пугало её. Она замерла на полпути, сердце заколотилось в груди, как сумасшедшее. Что это такое? Что этому яйцу от неё надо?

Этот иррациональный страх перед непонятным предметом сломал её. Пробил ту броню, которую она так старательно выстраивала месяцами. И из этой трещины хлынул другой страх. Куда более понятный. Человеческий. Она стояла посреди своей огромной, пустой, идеальной квартиры и с ужасающей ясностью поняла: ей страшно. До смерти страшно быть здесь одной.

Её взгляд метнулся к дивану. К тому самому месту рядом с ней, где сейчас было пусто. А ведь там должен был сидеть он. Кацу. И наверняка отпускал бы свои едкие шуточки по поводу жалкой рожи Блэка. Она посмотрела на кухню и вспомнила, как он однажды пытался приготовить ей ужин, превратив всё в хаос, но при этом смеялся так заразительно, что злиться было невозможно. Её спальня… теперь она засыпала там одна, в большой и холодной кровати, которая казалась просто необъятной.

Она вдруг поняла, что дело не просто в одиночестве. Дело в том, что его нет рядом. Его голоса, его идиотской ухмылки, его странной, но такой живой энергии, которая заполняла собой всю эту пустоту.

Юко медленно сползла по стене на мягкий ковёр, обнимая себя за плечи. Из глаз покатилась одна слеза, за ней вторая, третья… Они обжигали щёки, и она даже не пыталась их вытереть.

— Мне не хватает его… — прошептала она в оглушающую тишину. — Мне так не хватает Кацу…

Она сидела на полу, маленькая, уязвимая и совершенно разбитая. Её взгляд снова был прикован к яйцу на полке. Оно лежало там, белое и загадочное, молчаливый свидетель её срыва. И ей не показалось — его молочное свечение действительно стало чуточку ярче.

Она наконец-то призналась себе. Она скучает. Ей одиноко. И в её доме находится чёртов магический артефакт, который заговорил с ней. Вопросов стало только больше. А ответов не было. Совсем.

Глава 19

Угадайте, в чём главная прелесть съёмок кино? Это когда ты стоишь посреди всего этого балагана, где сотня человек носится с выпученными глазами, таскает какие-то ящики и орёт друг на друга, а ты понимаешь — вся эта машина завертелась, потому что ты придумал пару фраз для вымышленного персонажа. В такие моменты ощущаешь себя… ну, почти богом. Таким, знаете, мелким, районного масштаба, но всё же.

Мы как раз снимали сцену предательства. Старый актёр, игравший советника императора, был настоящим профи. Из тех, кто может одним подёргиванием щеки изобразить и вселенскую скорбь, и желание стащить последнюю котлету из твоей тарелки. Но что-то не шло. Сцена выходила пресной, как больничная каша.

— Стоп! Снято! — крикнул Чак, перекрикивая шум. И тут же вперился в меня своими безумными глазами.

— Не то, — покачал я головой. — Совсем не то. Господин Тагава, вы играете потрясающе, но вы играете злодея. А должны играть человека, который искренне верит, что спасает страну. Понимаете? В его глазах должна быть святая правота, а не хитрая подлость! Он не негодяй, он — герой своей собственной, кривой истории!

Лицо старого актёра на секунду застыло, а потом по нему пробежала волна понимания.