|
Мне стыдно писать это о человеке, который осыпал меня столькими милостями. Он относился ко мне с отеческой добротой, а я всегда считал его фальшивым, как треснутый колокол. ГЛАВА XIX. МНОЮ ЗАВЛАДЕВАЮТ ДАМЫ Переписка бумаг была скучным и утомительным занятием, тем более, что речь там, как я сразу же увидел, шла о делах совсем не спешных, и мне было ясно, что это только предлог меня задержать. Едва закончив работу, я вскочил в седло и, не теряя времени, ехал до темноты, а когда меня застигла ночь, остановился в каком-то доме близ Элмонд-Уотер. Еще затемно я снова был в седле, и лавки в Эдинбурге только открывались, когда я с грохотом проскакал по Уэст-Бау и осадил лошадь, от которой валил пар, у дверей дома генерального прокурора. При мне была записка Дойгу, доверенному милорда, от которого, как говорили, у него не было тайн, весьма достойному и простому человеку, толстенькому, самонадеянному и пропахшему табаком. Он уже сидел за конторкой, выпачканной табачной жвачкой, в той самой приемной, где я случайно встретился с Джемсом Мором. Он прочел записку истово, словно главу из Библии. -- Гм, -- сказал он. -- Вы несколько запоздали, мистер Бэлфур. Птичка улетела -- мы ее выпустили на волю. -- Вы освободили мисс Драммонд? -- воскликнул я. -- Ну да, -- ответил он. -- А зачем нам было ее держать, подумайте сами? Кому охота подымать шум изза ребенка. -- Где же она? -- спросил я. -- Бог ее знает! -- сказал Дойг, пожимая плечами. -- Наверное, она пошла домой к леди Аллардайс, -- сказал я. -- Очень может статься, -- согласился он. -- Так я скорей туда, -- сказал я. -- Не хотите ли пожевать чего-нибудь перед дорогой? -- спросил он. -- Нет, не хочу ни пить, ни есть, -- сказал я. -- Я напился молока в Рато. -- Так, так, -- сказал Дойг. -- Ну, по крайности оставьте лошадь и пожитки, квартировать ведь, небось, тут будете. -- Ну нет, -- сказал я. -- В такой день ни за что не пойду на своих двоих. Дойг выражался очень простонародно, и я вслед за ним тоже заговорил на деревенский манер, право же, гораздо проще, чем я здесь написал; и я чуть не сгорел со стыда, когда чей-то голос у меня за спиной пропел куплет из баллады: Седлайте, друзья боевые мои, Коня вороного скорей, И я полечу на крыльях любви К красавице милой моей. Я обернулся и увидел молодую девушку в утреннем платье, которая спрятала руки в рукава, как бы желая этим удержать меня на расстоянии. Но взгляд ее был приветлив, это я почувствовал сразу. -- Позвольте мне выразить вам мое почтение, мисс Грант, -- сказал я, отдавая поклон. -- И мне также, мистер Дэвид, -- отозвалась она и низко присела передо мной. |
